ТЕРТУЛЛИАН

(ca. 160-ca. 225)

О ПРЕСКРИПЦИИ ПРОТИВ ЕРЕТИКОВ (DE PRAESCRIPTIONE HAERETICORUM)

Источник: Общая редакция и составление А.А. Столрова. Текст и перевод - издательская группа "Прогресс"-"Культура". Москва, 1994.

1. Обстоятельства настоящего времени особенно побуждают нас к следующему напоминанию: мы не должны удивляться нынешнему множеству ересей - ни тому, что они существуют (ибо существование их было предвозвещено [1]), ни тому, что они подрывают чью-то веру (они для того и существуют, чтобы вера укреплялась в испытаниях). Значит, суетно и неосмысленно многие поражаются тем, что ереси имеют подобную силу. Сколь больше они были бы поражены, если бы ересей не было вовсе! Раз нечто определено к непременному бытию (и, значит, обрело причину своего существования), оно не может не быть, ибо подвластно силе, благодаря которой и существует.

2. Не удивляемся же мы ни тому, что существует лихорадка, предназначенная в числе прочих смертоносных и мучительных недугов на погибель человека (а она ведь существует), ни тому, что она губит людей, ибо для этого она и существует. Поэтому, если мы ужасаемся, что ереси, ниспосланные для ослабления и погибели веры, таковы, то прежде нам следовало бы ужаснуться тому, что они вообще существуют: раз они есть, то имеют силу, а раз имеют, то и существуют. Впрочем, лихорадка как зло и по своему назначению, и по своему действию нам, конечно, скорее отвратительна, нежели удивительна; насколько в наших силах, мы бережемся от нее, не имея возможности уничтожить.

Напротив, ересям, которые несут вечную смерть и пламя жестокого огня, кое-кто предпочитает удивляться за великую их силу, нежели этой силы избегать, хотя вполне способен избежать ее. А между тем они и не будут иметь такой силы, если этой силе перестанут удивляться. Ведь в соблазн впадают как раз тогда, когда удивляются, или, напротив, поскольку впадают, то и удивляются, - как будто сила ересей проистекает из некоей истины. И, правда, удивительно, что зло обладает такой силой; но лишь потому, что ереси сильны для тех, кто слаб в вере. В состязании кулачных бойцов и гладиаторов чаще всего кто-то побеждает не потому, что храбр и непобедим, а потому, что побежденный был слабосилен. А затем этот же самый победитель, выйдя против сильного противника, уходит побежденным. Не иначе и с ересями: они сильны благодаря чьей-то слабости, но бессильны, если встречают крепкую веру.

3. Тех, кто по слабости своей низвергается ересями, обыкновенно вводят в соблазн некие лица, уже захваченные ересью. Почему же тот или вот этот, люди очень верующие, благоразумные, совершенно свои в церкви, перешли на чужую сторону? Кто, задаваясь таким вопросом, не ответит сам себе, что нельзя их считать ни верующими, ни благоразумными, ни своими, раз их смогли смутить ереси? И что удивительного (думаю я), если кто-то, прежде считавшийся надежным, потом отпадает? Саул, муж добрый паче прочих, потом погибает от зависти [2]; Давид, муж добрый по сердцу Господа[3], потом стал повинен в убийстве и разврате [4]; Соломон, одаренный от Господа всей благодатью и мудростью, склонен женщинами к идолопоклонству [5]. Только одному Сыну Божьему дано было пребывать без греха [6]. Если епископ, диакон, вдова, дева, наставник или даже мученик отпадут от правила веры, - неужто надо будет думать, что в ереси есть истина? Что же, мы веру утверждаем по лицам, или лица по вере? Никто не мудр, никто не верен, никто не велик, если он не христианин: а только тот христианин, кто претерпел до конца (Матф. 10,22). Ты, - поскольку ты человек, - знаешь всякого извне; ты думаешь, как видишь, а видишь ты лишь то, что у тебя перед глазами, но очи Господа, как сказано, высоки (Иерем. 32,19). Человек смотрит на лицо, а Господь смотрит на сердце (1 Цар. 16,7). Ибо познал Господь Своих (2 Тим. 2,19), и растение, которое не Отец насадил, искореняет (Матф. 15,13), и делает первых последними (20,16), и лопата в руке Его, и очистит гумно Свое (3,12). Пусть побольше и во все стороны разлетается мякина легкой веры, провеваемая искушениями, - тем чище будет пшеница, засыпанная в закрома Господни. Разве не удалились от Самого Господа некоторые из учеников, поддавшись соблазну [7]? Но ведь прочие не подумали, что из-за этого и они должны удалиться от Него: напротив, те, которые знали, что Он есть Слово жизни и пришел от Бога, пребывали спутниками Его до конца, хотя Он кротко предлагал удалиться и им, если они того желают [8]. И не так уж важно, если апостола Его покинули некто Фигелл, и Гермоген, и Филит, и Гименей [9]: ведь и сам предатель Христа был из апостолов. Мы дивимся, если кто-то покидает Его церкви, а ведь то, что мы терпим по примеру Самого Христа, и показывает, что мы - христиане. Они вышли от нас, - говорит апостол, - но были не наши; ибо, если бы они были наши, то остались бы с нами (1 Иоан, 2,19).

4. Будем же лучше помнить и речения Господа, и писания апостольские, ибо они и предвозвестили нам будущие ереси, и определили избегать их. И поскольку мы не страшимся их существования, то не удивимся, что они способны на то, из-за чего их нужно избегать. Господь учил, что много хищных волков придет в овечьих шкурах (ср. Матф. 7,15). Что это за шкуры овец, как не внешний облик имени христианского? Что такое хищные волки, как не коварные чувства и мысли, таящиеся внутри на расхищение стада Христова? Что суть лжепророки, как не ложные проповедники? Что суть лжеапостолы, как не поддельные благовестники? Что суть антихристы, - ныне и всегда, - как не мятежники против Христа? Ныне ереси не меньше терзают церковь превратностью учений, чем тогда антихрист будет преследовать ее жестокостью гонений: но гонение создает и мучеников, а ересь - только отступников: А потому надлежит быть и разномыслию между вами, дабы открылись между вами искусные (1 Кор. 11,19), - как те, кто устоял в гонениях, так и те, кто не отклонился к ересям. Поэтому и не приказывает апостол считать людьми искусными тех, кто меняет веру на ересь. Ведь они все толкуют по-своему, - ибо апостол в другом месте сказал: Все испытывайте, хорошего держитесь (1 Фесс. 5,21); но разве нельзя, плохо все испытав, выбрать по заблуждению какое-нибудь зло?

5. Далее, если апостол порицает разногласия и раздоры, которые без сомнения суть зло, то следом присоединяет и ереси [10]. Что он причисляет к злу, то, конечно, и объявляет злом, и даже большим, ибо говорит, что поверил [словам] о несогласиях и раздорах, зная, что надлежит быть даже и ересям. Он объявляет, что легче поверил в меньшее зло, имея в виду большее. Разумеется, он уверился в зле не потому, что ереси благи, но чтобы предостеречь: негоже удивляться искушениям еще худшего свойства, которые, говорил он, обращены к выявлению искушенности тех, кого они не смогли совратить. И если вся глава исполнена духом сохранения единства и усмирения разделений, - а ереси не меньше удаляют от единства, чем расколы и раздоры, - то, без сомнения, он и ереси подвергает такому же порицанию, как расколы и раздоры. А потому он не считает искусными тех, которые обратились в ересь, ибо особенно порицает такого рода уклонение, поучая: Чтобы все говорили и разумели одно (1 Кор. 1,10), - чего ереси как раз и не позволяют.

6. К чему дольше говорить об этом, когда тот же Павел, который и в другом месте причисляет ереси к плотским преступлениям, - в послании к Галатам [11], - внушает Титу отвратиться от еретика после первого вразумления, зная, что он так развратился и грешит, что самоосужден (3,10-11). Но и почти в каждом послании, неустанно твердя о необходимости избегать превратных учений, он касается ересей: их плоды и суть превратные учения, называемые греческим словом "ересь" (aipeolc;), оно обозначает выбор мнения, которое используют для наставления или усвоения подобных [учений] [12]. Потому апостол и сказал, что еретик осужден самим собою, что он сам выбрал себе то, в чем осуждается. Нам же нельзя ничего вводить по нашему изволению, ни избирать того, что некто ввел по своему произволу. Наши наставники (аuсtores) - апостолы Господни; сами они не избирали по своему изволению ничего, что хотели бы ввести, но, напротив, принятое от Христа учение верно передавали народам. Поэтому если даже ангел с небес благовествовал бы иначе, да будет наречен анафема (Галат. 1,8). Ведь уже тогда Дух Святой провидел, что в некоей деве Филумене будет ангел разделения, преобразующийся в Ангела света (2 Кор. 11,14), знамениями и чарами которого Апеллес был побужден ввести новую ересь [13]. 7. Все это учения людские и демонские, льстящие слуху (1 Тим. 4,1; 2 Тим. 4,3) и рожденные изобретательностью языческой мудрости, которую Господь называет глупостью: немудрое мира (1 Кор. 1,27) избрал Он для посрамления даже самой философии. Она, конечно, есть материя языческой мудрости, безрассудная толковательница Божественной природы и установления. Как раз от философии сами-то ереси и получают подстрекательство. Отсюда эоны, какие-то неопределенные формы и троичность человека (trinitas hominis) у Валентина: был он платоник [14]. Отсюда и Маркионов Бог, который лучше из-за безмятежности своей: этот пришел от стоиков [15]. А эпикурейцы особенно настаивают на мнении, что душа погибает [16]. И все философы сходны в том, чтобы отрицать воскресение плоти. А где материя уравнивается с богом, там учение Зенона; где речь идет об огненном боге, там выступает Гераклит [17]. Тот же предмет обсуждается у еретиков и философов, те же вопросы повторяются: откуда зло и почему? откуда человек и каким образом? и, что недавно предложил Валентин, откуда Бог? Конечно, от мысли и преждевременных родов [18]. Жалкий Аристотель! Он сочинил для них диалектику - искусство строить и разрушать, притворную в суждениях, изворотливую в посылках, недалекую в доказательствах, деятельную в пререканиях, тягостную даже для самой себя, трактующую обо всем, но так ничего и не выясняющую. Отсюда их нескончаемые россказни и родословия, и бесплодные вопросы, и словеса, ползучие, как рак (ср. 1 Тим. 1,4; Тит. 3,9; 2 Тим. 2,17). Удерживая нас от них, апостол особенно указывает, что должно остерегаться философии, когда пишет к Колоссянам: Смотрите, чтобы никто не увлек вас философией и пустым обольщением, по преданию человеческому вопреки промыслу Духа Святого (ср. 2,8). Был он в Афинах, и там в собраниях узнал эту мудрость человеческую, домогательницу и исказительницу истины; узнал, что она сама разделилась на многочисленные ереси из-за множества сект, противоположных одна другой.

Итак: что Афины - Иерусалиму? что Академия - Церкви? что еретики - христианам? [19] Наше установление - с портика Соломонова [20], а он и сам передавал, что Господа должно искать в простоте сердца (Прем. 1,1). Да запомнят это все, кто хотел сделать христианство и стоическим, и платоническим, и диалектическим. В любознательности нам нет нужды после Иисуса Христа, а в поисках истины - после Евангелия. Раз мы верим [во что-то], то не желаем верить ничему сверх этого: ибо в это мы верим прежде всего, и нет ничего более, во что мы должны бы поверить.

8. Итак, я приступаю к тому положению, которое и наши привлекают для подкрепления своей любознательности, и еретики твердят в оправдание своей мелочной придирчивости. Написано (говорят они): Ищите и найдете (Матф. 7,7). Вспомним, когда Господь произнес это. Я думаю, в самом начале Своего поучения, когда у всех еще были сомнения, Христос ли Он, и когда Петр еще не возвестил, что Он - Сын Божий, когда, наконец, Иоанн, имевший знание о Нем, ушел из жизни [21]. Значит, с основанием было сказано тогда: Ищите и найдете, - ибо нужно было еще искать Того, Которого не узнали до тех пор. И относится это к иудеям - к ним ведь обращен весь упрек этого речения, ибо у них было, где искать Христа. У них, - говорит Он, - есть Моисей и Илия, то есть Закон и Пророки (ср. Лук. 16,29) [22], проповедующие Христа. Согласно этому Он и в другом месте говорит: Исследуйте Писания, в коих надеетесь найти спасение, ибо они говорят обо Мне (Иоан. 5,39). Это и будет: Ищите и найдете, ведь ясно, что и последующие слова относятся к иудеям: Стучите, и отворят вам (Матф. 7,7). Прежде иудеи были у Бога; с тех пор, отвергнутые за преступления, стали быть вне Бога. Язычники же никогда не были у Бога, но были только капли из ведра, пыль на площади и всегда вовне (ср. Ис. 40,15). А как же тот, кто всегда был вовне, будет стучать туда, где никогда не был? Как узнал он ту дверь, через которую никогда не входил и не выходил? Не тот ли скорее постучит, который знает, что был внутри, был изгнан наружу, и который знает вход? Поэтому и слова: Просите, и дано вам будет (Матф. 7,7) - относятся к тому, кто знал, у Кого надо просить и Кем нечто было обещано, а именно: у Бога Авраама, Исаака и Иакова, Которого язычники знали не более, чем какое-нибудь Его обещание. Поэтому Он говорил Израилю: Я послан только к погибшим овцам дома Израилева (15,24). Еще не бросал Он хлеба детей своих собакам (15,26), еще не приказывал идти на путь к язычникам (10,5). Если же в конце Он и повелел им идти для поучения и крещения народов (ср. 28,19), то вскоре будет им дан Святой Дух-Утешитель, чтобы Он наставил их на всякую истину (Иоан. 16,13). И Он сделал это с ними. Если же сами апостолы, поставленные учителями народов, должны были обрести Утешителя, то тем более не к нам будут обращены слова: Ищите и найдете, к нам учение должно было прийти иначе, через апостолов, а к самим апостолам - через Духа Святого. И хотя все речения Божьи, которые достигли нас через уши иудеев, обращены ко всем, однако многое в них относилось к определенным лицам; поэтому они являются для нас не прямым наставлением, а примером.

9. Ныне по своей воле схожу я с этой ступени. Для всех сказано: Ищите и найдете. Но и тут полезно поспорить о смысле с учетом руководящего начала толкования [23]. Ни одно речение Божье не является столь несвязным и расплывчатым, чтобы следовало настаивать только на словах, не определяя их смысла. Однако сперва я заявляю следующее: Христом установлено нечто единое и верное; этому безусловно должны верить народы, а потому искать это, дабы они могли уверовать, когда найдут. Но разыскание единого и верного установления не может быть бесконечным; нужно искать его, пока не найдешь, и веровать в него, когда найдешь. И не нужно ничего более, нежели как сохранять то, во что уверовал. Поэтому сверх того веруй лишь, что не должно верить ни во что другое и не должно искать ничего. Ведь ты отыскал и уверовал в то, что установлено Им, - а Он ничего иного не приказывает тебе искать кроме того, что установил. Если кто и сомневается в этом, то да будет ему известно, что мы [т.е. нееретики] владеем тем, что установлено Христом. Тем временем, полагаясь на надежность [моего] доказательства, я напомню кое-кому, что не следует искать ничего сверх того, во что они уверовали, то есть того, что должны были искать: то есть не нужно толковать слова "Ищите и найдете" без разумной основы.

10. А разумная основа этого речения состоит в трех положениях: в предмете (res), времени и пределе (modus). В предмете - дабы ты обдумал, что должно искать, во времени - когда искать, в пределе - доколе искать. Искать, стало быть, нужно то, что установил Христос, - во всяком случае, если ты не имеешь, и до тех пор, пока не найдешь. А нашел ты тогда, когда поверил: ведь ты не поверил бы, если бы не нашел, равно как ты не стал бы искать, если бы не надеялся найти. Значит, для того ты ищешь, чтобы найти, и для того находишь, чтобы поверить. Верою ты ограничил дальнейшее разыскание и нахождение: этот предел положен тебе самим итогом разыскания. Эту границу определил тебе Тот, Кто не желает, чтобы ты верил во что-то иное, кроме установленного Им, а потому не желает, чтобы ты еще что-то искал. Кроме того, если мы, - поскольку и многими другими поставлено много различных вопросов, - должны искать столько, сколько [вообще] можем отыскать, то мы всегда будем искать и никогда ни во что не уверуем. Где же будет предел исканию? Где пристань веры? Где конец нахождению? У Маркиона? Но ведь и Валентин предлагает: Ищите, и найдете. У Валентина? Но ведь с этим же речением будет стучаться ко мне Апеллес; и Эвион, и Симон [24], и все прочие не имеют ничего иного, чем могли бы склонить и расположить меня к себе. Итак, я не окажусь нигде, пока повсюду взываю: Ищите и найдете, - словно у меня нет места [25 ] и словно я никогда не понимал того, чему учил Христос: того, что следует искать, того, во что необходимо верить.

11. Безнаказанно заблуждается человек, если на нем нет вины (хотя заблуждение и есть провинность). Безнаказанно, говорю я, блуждает тот, кто ничего не покидает. Но раз я уверовал в то, во что должен был уверовать, и полагаю, что снова нужно что-то искать, то я, конечно, надеюсь отыскать это. Надежда на это существует лишь потому, что я или не уверовал (хотя казался верующим), или перестал верить. Значит, покидая мою веру, я оказываюсь отрицателем (negator). Я скажу раз и навсегда: только тот ищет, кто либо не имел, либо потерял. Женщина потеряла одну из десяти драхм, и потому искала; а когда нашла, перестала искать (ср. Лук. 15,8). Сосед не имел хлеба, и потому стучал в дверь; а когда ему открыли и дали хлеба, перестал стучать (ср. 11,5 сл.). Вдова просила судью выслушать ее, ибо ее не пускали; когда же ее выслушали, прекратила просить (ср. 18,2 сл.). Поэтому есть предел и исканию, и стучанию, и прошению. Ибо просящему дастся, - говорил [Он], - и стучащему откроют, и ищущий найдет (11,10). Пусть задумается тот, кто всегда стучит, почему ему никогда не откроют: он ведь стучит туда, где никого нет. Пусть задумается тот, кто всегда просит, почему его никогда не выслушают: он просит у того, кто не слушает. 12. Хотя нам и следовало искать и теперь, и всегда, - но где следовало искать? У еретиков, где все чуждо и враждебно нашей истине, к которым нам запрещено и подходить? Какой раб надеется получить пропитание от чужого, - не скажу уж, - от врага, - господину своему? Какой воин получает подарки и жалованье от владык, с которыми нет союза, - чтобы не сказать - от врагов, - как не явный изменник, перебежчик и мятежник? Даже и та женщина искала драхму под своей крышей; даже тот стучавший ударял в дверь соседа; даже та вдова взывала не к врагу, а к судье, хотя и суровому. Никого не может наставить то, что развращает; никого не может просветить то, что затемняет. Будем же искать в нашем, у наших и из нашего, - и лишь то, что можно искать, сохраняя Правило веры [26].

13. А Правило веры, - дабы нам уже теперь объявить, что мы защищаем, - таково: им удостоверяется, что Бог един и нет иного Бога, кроме Творца мира, Который произвел все из ничего через Слово Свое, происшедшее прежде всего. Слово это, названное Сыном Его, которое по-разному открывалось патриархам в имени Божьем, всегда слышно было в пророках, сошло, наконец, из Духа Бога-Отца и Благости Его на Деву Марию, стало плотью во чреве Ее и произвело родившегося от Нее Иисуса Христа. Затем Он возвестил новый Закон и новое обетование Царства Небесного, творил чудеса, был распят на кресте, на третий день воскрес. Вознесшись на Небо, воссел одесную Отца, послал наместником Своим Духа Святого, чтобы Он водил верующих. И приидет Он со славой даровать праведным плоды жизни вечной и небесного блаженства, а нечестивых осудить к пламени вечному, воскресив тех и других и возвратив им плоть. Это правило, установленное (как будет показано) Христом, не вызывает у нас никаких вопросов, - их выдвигают только ереси, и эти вопросы создают еретиков.

14. Однако если Правило сохраняется в своем неизменном виде, то спрашивай и рассуждай, преисполнись всей страстью любознательности. И если тебе что-то кажется или двусмысленным или затемненным неясностью, то, конечно, всегда найдется какой-нибудь ученый брат, одаренный благодатью знания, кто-нибудь, кто вращался среди искушенных; разыскивая вместе с тобою, но столь же пытливо [27], он определит, наконец, что лучше тебе пребывать в неведении, дабы ты не узнал того, чего не должен (ибо ты узнал уже то, что должен был узнать). Вера твоя, - говорит Он, - спасла тебя (Лук. 18,42), а не начитанность в Писании. Вера заключена в Правиле; в ней ты находишь закон и спасение за соблюдение закона. Начитанность же состоит в любопытстве, обладая одной лишь славой за рвение и опытность. Пусть любопытство уступит вере, пусть слава уступит спасению. Пусть по крайней мере не докучают или умолкнут. Не знать ничего против Правила веры - это знать все. Пусть еретики и не были бы врагами истины, пусть нам и не напоминали бы о необходимости избегать их, - [все равно], что пользы общаться с людьми, которые и сами признают, что до сих пор еще ищут? И если они действительно ищут до сих пор, значит, до сих пор не нашли ничего верного. И поэтому, пока они еще ищут, они показывают свое сомнение в том, что, как представляется, есть у них сейчас. Значит, тебя, который точно так же ищешь, обращаясь к тем, которые и сами ищут, - тебя неизбежно приведут к яме, сомневающегося - сомневающиеся, невежду - невежды, слепца - слепцы (ср. Матф. 15,14). Вот они объявляют (думая обмануть нас): они-де затем до сих пор ищут, чтобы внушить нам свое беспокойство и свои вопросы. Но стоит им только добиться своего - и они сейчас же защищают то, что, по их словам, еще нужно разыскивать. Тут нам нужно так опровергать их, чтобы они знали: мы отрицаем их, а не Христа. Ведь если они до сих пор ищут, то еще не имеют; а поскольку не имеют, то еще не уверовали и не суть христиане. Но пусть даже у них есть, во что верить; они же говорят, что нужно искать, чтобы защищать. Но прежде чем защищать, они отрицают то, во что, по их признанию, они еще не поверили, - пока ищут. Стало быть: кто не христианин сам для себя, насколько же больше не христианин для нас? Какую же веру обсуждают те, которые действуют обманом? Какую веру защищают те, которые вводят ее ложью? Однако сами они действуют и убеждают от имени Писания. В самом деле: откуда же еще они могут заимствовать слова о вере, как не из Писаний веры? 15. Итак, мы пришли к намеченному. К этому мы направлялись и к этому подготовляли предварительным обращением, чтобы отсюда уже приступить к спору, на который вызывают нас противники. Они ссылаются на Писание, и этой своей дерзостью все время смущают многих. А как дело доходит до спора, тут они утомляют твердых, увлекают слабых, а тех, кто посредине, оставляют в сомнении. Значит, мы лишим их этого выгоднейшего положения, если не станем допускать ни к каким рассуждениям о Писании. Если же силы их в том, что они могут обладать Писанием, то нужно посмотреть, кому оно принадлежит, дабы не был допущен к Писанию тот, кому это не подобает.

16. Может показаться, что я высказал это, дабы [устранить] недоверие к себе или из желания по-новому представить наш спор, - если бы [у меня] не было [прочного] основания, - прежде всего, того, что вера наша обязана повиноваться апостолу, который запрещает входить в разыскания, обращать слух к новым голосам (ср. 1 Тим. 6, 3-5), общаться с еретиком после одного вразумления (ср. Тит. 3,10), а не после прения. Он запретил споры, указав на вразумление как на [единственный] повод общения с еретиками и притом единократный, именно потому, что еретик - не христианин, и дабы не оказалось, что его, по христианскому обыкновению, нужно наставлять и единожды, и дважды [28] в присутствии двух или трех свидетелей (ср. Тит. 3,10; Матф. 18, 15-16). Еретика именно потому и нужно наставлять, что не следует вступать с ним в прения. Кроме того, прения с ним насчет Писания очевидно приведут только к порче желудка или мозга.

17. Ведь эта ересь не признает некоторых [книг] Писания, а если какие и признает, то не целиком, искажая их вставками и пропусками в угоду своему замыслу. А если кое-что сохраняется в целом виде, то и это искажается, будучи снабжено различными толкованиями. Превратный смысл настолько же противен истине, насколько испорченный текст. Пустые предрассудки, разумеется, не желают признавать того, чем изобличаются; они пользуются тем, что составлено из лжи и взято из двусмысленности. К чему придешь ты, знаток Писания, если защищаемое тобой отрицается и, наоборот, отрицаемое тобой защищается? Ты, впрочем, ничего не потеряешь в споре, кроме голоса, но ничего и не приобретешь, кроме различия желчи от брани.

18. А если найдется такой, ради кого ты вступишь в прение о Писании, дабы оградить его от сомнений, - то обратится ли он к истине или скорее к ереси? Смущенный тем, что ты нисколько не продвинулся в споре (ибо видит, что противная сторона одинаково искусна в отрицании и защите и ничуть не уступает), он покинет прения еще менее уверенным, не зная, что считать ересью. Ведь еретики обращают против нас наши же доводы. И, конечно, они говорят, что порча Писания и превратные толкования скорее исходят от нас, ибо истину они утверждают за собою.

19. Стало быть, не следует взывать к Писанию; не следует состязаться там, где победы нет, либо она сомнительна или же и то и другое неясно. Ведь если бы даже и не выходило, что в споре о Писании обе стороны равны, [все равно] порядок вещей требовал прежде выяснить то, о чем теперь единственно приходится спорить: кому присуща сама вера? кому принадлежит Писание? кем, через кого, когда и кому передано учение, которое делает людей христианами? Ибо там, где обнаружится истина учения и веры христианской, там и будет истина Писания, истина толкования и всего христианского предания. 20. Кем бы ни был Господь наш Иисус Христос (да позволит Он пока выразиться так), Сыном какого Бога Он ни был бы, какова бы ни была природа (materia) Его человечества и Божества, какой бы веры Он ни был наставник, какое бы воздаяние ни обещал, - однако Он Сам возвещал, что Он есть, что Он был, какую волю Отца Он исполнял, что определил делать человеку, когда обитал Он на земле: возвещал или открыто, народу, или отдельно, ученикам, из коих двенадцать Он особенно приблизил к Себе, определив им быть учителями народов. Когда же один из них отпал, остальным одиннадцати, возносясь к Отцу после Воскресения, Он приказал идти и учить народы, крестя их в Отца, и Сына и Духа Святого (Матф. 28,19). Тут же апостолы (это имя значит: "посланники"), избрав жребием двенадцатого, Матфия, на место Иуды, по велению (ex auctoritate) пророчества, которое содержится в псалме Давидовом [29], обрели обещанную им силу Духа Святого для чудодействия и проповеди; прежде всего они свидетельствовали веру и основали церкви в Иудее, а затем отправились по миру, возвещая то же учение той же веры народам; равным образом, они в каждом городе учреждали церкви, от которых получили отросток веры и семена учения прочие церкви, да и постоянно получают новые церкви: посему они и сами причисляются к апостольским как побеги апостольских церквей. О всякой породе следует судить по началу ее. Итак, хотя существует множество церквей, но апостольская, первоначальная церковь, от которой происходят все прочие, одна. Поэтому [в некотором отношении] все они первоначальные и апостольские, ибо все они составляют одну. Единство же их доказывается общением в мире, именем братства и узами взаимного радушия (contesseratio).

21. Отсюда мы выводим [первое] возражение (praescriptio): если Господь Иисус Христос послал апостолов проповедовать, нельзя признавать других проповедников, кроме назначенных Христом, ибо Отца никто не знает, кроме Сына и того, кому Сын открыл (Матф. 11,27); а Сын, как представляется, не открыл никому, кроме апостолов, и послал их на проповедь того именно, что Он им открыл. А то, что они проповедовали (именно то, что открыл им Христос), нужно (возражу и здесь) доказывать не иначе, как через те же церкви, которые сами апостолы основали, когда проповедовали, как говорится, и живым словом и впоследствии через послания. Если это так, тогда ясно, что всякое учение, единодушное с этими апостольскими церквями, прародительницами и основательницами веры, нужно считать истинным; в нем, без сомнения, содержится то, что церкви получили от апостолов, апостолы - от Христа, а Христос - от Бога. Все же прочие учения нужно считать ложью, ибо они противны истине церковной, апостольской, Христовой и Божьей. Стало быть, нам остается доказатъ, что это наше учение (Правило его мы привели выше) следует причислить к преданию апостольскому, а все прочие тем самым коренятся во лжи. Мы имеем общение с церквями апостольскими, ибо у нас нет различия в учении: таково свидетельство истины.

22. Но, раз довод этот настолько удобен, что, - если мы приведем его тотчас же, - он не оставит места для обсуждения, то дадим противной стороне случай и возможность высказать, если пожелает, кое-что для ослабления этого нашего возражения (словно мы и не приводим его). Обыкновенно они говорят, что апостолы не все знали: будучи одержимы тем безумием, которое все обращает в противоположность, они тут же [утверждают], что хотя апостолы и знали все, но не передавали всего всем. И тут, и там они порицают Христа за то, что Он послал или недостаточно наученных или не слишком правдивых. Но кто в здравом уме сможет поверить, что те, кого Господь поставил учителями, чего-нибудь не знали? Те - которые были неразлучны с Ним в дороге, в учении, в постоянном общении, кому Он наедине разъяснял все темное (Марк. 4,34), говоря, что им дано познать тайное (Матф. 13,11), которое народу не дано было понять? Разве что-то было скрыто от Петра, который был наречен камнем для воздвижения Церкви, получил ключи Царства Небесного и власть разрешать и связывать - на небесах и на земле (ср. 16,18 сл.). Разве что-то было скрыто и от Иоанна, любимейшего ученика Господа, припадавшего на грудь Его (ср. Иоан. 13,25; 21,20): ему одному Он показал предателя Иуду, его вместо Себя как сына препоручил Марии. Разве Он желал, чтобы чего-нибудь не знали те, кому явил Он даже Славу Свою, и Моисея, и Илию, а сверх того - глас Отца с неба? [30 ] И не потому, чтобы Он отвергал прочих, но потому, что при трех свидетелях прочно стоит всякое слово (Втор. 19,15; Матф. 18,16). Значит, не ведали те, кого по Воскресении Он удостоил изъяснять на пути все Писание (Лук. 24,27)? Конечно, Он однажды сказал: Еще многое имею сказать вам, но вы теперь не можете вместить, - но тут же добавил: Когда же придет Он, Дух истины, то Сам наставит вас на всякую истину (Иоан. 16,12-13). Этим Он показал, что ничего не было скрыто от тех, кому Он обещал открыть всякую истину через Духа истины; и, конечно, Он исполнил обещание, ибо в Деяниях апостолов свидетельствуется о нисхождении Святого Духа. Те же, которые не признают этой книги Писания [31], не могут иметь и Духа Святого, ибо не могут признать, что Дух Святой был ниспослан на учеников. Равным образом не могут защищать церковь те, кто не в силах показать, когда и в какой колыбели учреждено это сообщество. Вот во что обходится им бездоказательность того, что они защищают, - лишь бы только не допустить верного разъяснения того, что они измышляют.

23. А чтобы поглумиться над некоторым незнанием апостолов, они указывают, что Петр и бывшие при нем были обличены Павлом [32]. "Значит, - говорят, - у них чего-то недоставало"; и отсюда делают вывод, что апостолы могли впоследствии обрести более полное знание, каковое и досталось Павлу, обличавшему своих предшественников. И тут мы можем сказать отвергающим Деяния апостолов: сперва покажите, кто таков этот Павел, кем он был, прежде чем стал апостолом [33], и как стал им: ведь на Павла они [еретики] часто опираются и в других вопросах. Но если он сам свидетельствует, что стал апостолом из гонителя, то, конечно, этого не довольно для всякого, кто верит в [слово]: "испытуйте" - ибо и Сам Господь не свидетельствовал о Себе [34]. Но пусть себе веруют без Писания, - раз они веруют против Писания. Пусть они - на основании того, что Павел обличал Петра, - докажут, что Павел добавил другое Евангелие, кроме того, которое прежде распространяли Петр и бывшие с ним. Но ведь Павла, ставшего проповедником из гонителя, братья отводят к братьям, как одного из братьев, а они - к тем, которые приняли веру от апостолов. Потом, как он сам рассказывает, он ходил в Иерусалим, дабы увидеться с Петром (Галат. 1,18), именно, по обязанности и праву одной и той же веры и проповеди. Ибо они не удивились бы, если бы Павел, ставший проповедником из гонителя, учил чему-нибудь противоположному, и не восславили бы Господа (1,24) за то, что Павел пришел как недруг Его. Поэтому они подали ему правую руку (2,9) в знак согласия и общения, и назначили меж себя распределение трудов, но не разделение Евангелия: не так, чтобы один проповедовал одно, а другой - другое, но чтобы каждый проповедовал другим - Петр - обрезанным, Павел - язычникам (там же). Поэтому, если Петр подвергся нареканию за то, что прежде ел с язычниками, а затем отказался есть вместе с ними из уважения к некоторым людям (ср. 11-12), то, конечно, это был изъян поведения, а не проповеди: ибо он не возвещал другого Бога, кроме Творца, другого Христа, кроме рожденного Марией, и другой надежды, кроме воскресения.

24. Не так уж хорошо, а впрочем, и не так уж плохо, что апостолов я свожу в споре. Но поскольку эти крайне извращенные люди обращают свое нарекание к тому, чтобы представить учение [Петра] (о котором сказано выше) в подозрительном виде, я стану отвечать как бы за Петра: сам Павел сказал, что стал всем для всех, иудеем - для иудеев, не-иудеем - для не-иудеев, чтобы всех приобрести (ср. 1 Кор. 9,20 сл.), Стало быть, [апостолы] в зависимости от времени, людей и обстоятельств порицали то самое, что сами дозволяли сообразно времени, людям и обстоятельствам: например, и Петр мог бы порицать Павла за то, что тот, воспрещая обрезание, сам обрезал Тимофея [35]. Пусть подумают об этом те, кто судит об апостолах. Хорошо, что Петр равен Павлу и в мученичестве. Но даже если сам Павел, взятый на третье небо и восхищенный в рай (2 Кор. 12,4), услышал там нечто, то нельзя думать, чтобы это были такие вещи, которые сообщили бы ему другое, лучшее учение, - ибо эти вещи были бы такого свойства, что их нельзя было бы сообщить ни одному человеку. Но если кто-нибудь узнал нечто столь неведомое и если некая ересь утверждает, что следует этому, то либо Павел виновен в разглашении секрета, либо нужно показать, что и кто-то другой затем был введен в рай, и ему позволено было разглагольствовать о том, что Павел не смел и заикнуться.

25. Однако, как мы сказали [см. гл. 22], это равное безумие - с одной стороны, признавать, что апостолы все знали и не проповедовали ничего несогласного между собою, и, с другой стороны, настаивать, что они не все всем открывали, ибо одно-де они передавали открыто и всем, а другое - тайно и немногим; ведь и Павел воспользовался этим словом, обращаясь к Тимофею: О Тимофей! Храни преданное тебе (1 Тим. 6,20) и еще: Храни добрый залог (2 Тим. 1,14). Что это за залог, столь тайный, что его нужно счесть другим учением? Или его нужно считать тем завещанием, о котором он говорит: Это завещание вручаю тебе, сын мой Тимофей (ср. 1 Тим. 1,18)? Или же тем распоряжением, о котором он говорит: Завещаю тебе перед Богом, все животворящим, и пред Иисусом Христом, Который засвидетельствовал пред Понтием Пилатом доброе исповедание, соблюсти заповедь (6, 13-14)? Какая же это заповедь, какое завещание? Из выше - и ниженаписанного нужно заключить, что этими словами он вовсе не делал никаких намеков на некое тайное учение, но скорее призывал не допускать никакого другого, кроме того, которое [Тимофей] слышал от него самого и, думаю, открыто: При многих, - говорит он, - свидетелях. (2 Тим. 2,2). Если этих многих свидетелей они не желают понимать как церковь, то это неважно, ибо не было тайным то, что говорилось перед многими свидетелями. Однако желание [Павла], чтобы [Тимофей] передал это верным людям, которые способны и других научить (там же), нельзя толковать как доказательство в пользу некоего тайного Евангелия. Ибо, когда он говорит "это", он говорит о том, о чем писал в тот момент, а о тайном, как только ему известном, он сказал бы не "это" (haec), а "то" (illa).

26. Далее, разумно было бы, чтобы он напомнил тому, кому поручил соблюдение Евангелия, не пользоваться им всюду и неосмотрительно, дабы, согласно слову Господню, не бросать жемчуга свиньям и святыни псам (Матф. 7,6). Господь явно сказал это, без всякого намека на какое-либо скрытое таинство (ср. Иоан. 18,20). Он Сам заповедал: Если что услышите во тьме и тайно, то проповедуйте при свете и на кровлях (Матф. 10,27). Он Сам путем образного сравнения предупреждал, чтобы ни одну мину, то есть ни одно слово его, не скрывали без пользы в тайнике (ср. Лук. 19,20 ел.). Он Сам учил: Свечу не ставят под сосудом, но на подсвечнике, чтобы светила всем, кто в доме (ср. Матф. 5,15). Апостолы либо оставили это без внимания, либо плохо поняли, если не исполнили этого, скрывая кое-что из света, то есть из слова Божьего и таинства Христова. Они, сколько я знаю, никого не опасались - ни иудеев, ни язычников; и уж тем более свободно проповедовали в церкви те, кто не молчал в синагогах и публичных собраниях. Разумеется, они не смогли бы ни обратить иудеев, ни наставить язычников, если бы по порядку (ср. Лук. 1,3) не излагали того, в чем хотели их уверить; тем более они не скрыли бы от уже окрепших в вере церквей ничего, что отдельно доверяли другим немногим. Хотя кое-что они обсуждали, так сказать, в домашнем кругу, тем не менее, не нужно видеть в этом нечто такое, чем вводилось новое Правило веры, другое и даже противоположное тому, которое они возглашали всем принародно, - так что одного Бога возглашали в церкви, другого - в домашнем общении, одно существо (substantia) Христа изображали открыто, другое - тайно, одну надежду на воскресение возвещали при всех, другую - в узком кругу. Ибо сами они в посланиях своих заклинали, чтобы все говорили одно и то же, дабы не было несогласий и разделений в церкви (ср. 1 Кор. 1,10), - поскольку и Павел, и прочие проповедовали одно и то же. А еще они напоминали: Да будет слово ваше "да, да", "нет, нет"; а что сверх того, то от лукавого (Матф. 5,37), - чтобы, стало быть, не толковать Евангелие по-разному.

27. Итак, если невероятно, чтобы апостолы или не знали полноты проповеди, или не сообщили всем все содержание Правила веры, то посмотрим: может быть, апостолы передавали все открыто и полно, а церкви, по изъяну своему, приняли все не так, как им проповедовали. Знай же, что еретики приводят все это как повод к мелочной придирчивости. Они указывают, что апостол порицал испорченные церкви: О несмысленные галаты, кто прельстил вас? (Галат. 3,1) и: Вы шли так хорошо, кто вас остановил? (5,7); и в самом начале: Удивляюсь, что вы так быстро переходите к другому благовестию от Того, Кто призвал вас благодатью (1,6). Равно и к коринфянам написано, что они еще плотские, еще питаются молоком и непригодны к твердой пище (1 Кор. 3,1-2), и думают, что знают что-нибудь, в то время как не знают еще того, что должно знать (8,2). Если они ссылаются на изъяны церквей, пусть верят в исправленные. Пусть узнают они и те церкви, знанию и общению которых радуется апостол и благодарит Бога: а ведь они, вместе с теми, испорченными, и ныне делят права на единое учение.

28. Хорошо, допустим теперь, что все церкви впали в заблуждение, что и апостол был введен в заблуждение, давая о некоторых хорошее свидетельство, что Дух Святой ни об одной из них не имел попечения, чтобы наставить ее на истину (ср. Иоан. 14,26), - Дух, для того посланный Христом и испрошенный у Отца, чтобы быть учителем истины. Пренебрег-де своей обязанностью управитель Божий, наместник Христа, попустивший церквям тем временем иначе понимать, иначе верить, чем Он Сам проповедовал через апостолов. Да разве правдоподобно, чтобы столь многие и великие церкви заблуждались в одной и той же вере? То, что происходит среди многих людей, не имеет одинакового результата. поэтому ошибки в учении церкви должны были разниться. То же, что у многих оказывается единым, - не заблуждение, а предание.

Итак, дерзнет ли кто-нибудь утверждать, что заблуждались те, которые передали?

29. Как бы ни свершилось заблуждение, оно, во всяком случае, царило до тех пор, пока не было ересей. Для своего освобождения истина ждала каких-то маркионитов и валентиниан: а тем временем превратно учили Евангелию, превратно верили, тысячи тысяч неправильно были крещены, столько дел веры неправильно исполнялось, столько чудес неправильно совершено, столько даров неправильно получено, столько священнодействий и служб совершено неправильно, наконец, столько мучеников увенчано неправильно! А если все это не было неверно и втуне, то как же дела Божьи творились раньше того, чем открылось, какого Бога это дела? Как могли быть христиане прежде, чем найден был Христос? Как ереси могли существовать прежде истинного учения?

На деле, конечно, истина предшествует своему изображению, подобие следует за вещью. Право, совершенно нелепо считать, что ересь существует прежде истинного учения, - хотя бы потому, что само это учение возвестило: ереси будут и нужно их остерегаться. Для церкви, обладавшей этим учением, написано, - или, вернее, само учение наставляет свою церковь: Если бы даже ангел с неба благовествовал вам иначе, чем мы, да будет анафема (Галат. 1,8).

30. Где был тогда Маркион, понтийский корабельщик, приверженный стоическому учению [36]? Где был Валентин, преданный платоническому? Ведь известно, что они были не так уж давно, чуть ли не в правление Антонина [37], и поначалу признали всеобщее учение в Римской церкви, в епископат благословенного Элевтерия [38], - пока за свою всегдашнюю беспокойную любострастность (которой они совращали братьев) не были изгнаны единожды и дважды, а Маркион притом с двумястами [тысяч] сестерциев, которые он внес в церковь [39 ]; и в недавние времена, отлученные от церкви навечно, они распространяли яд своих учений. После того Маркион, принеся публичное покаяние, был поставлен перед условием - он получит общение в том случае, если вернет церкви тех, кого научил на их погибель, - но смерть предвосхитила его. Ибо надлежало и ересям быть.(1 Кор. 11, 19). Но ереси вовсе не суть благо потому, что им надлежало быть, - как будто бы и злу не надлежало быть. Ведь надлежало, чтобы Господь был предан, но горе предателю (Марк. 14, 21)! Пусть никто не защищает ересь на этом основании. Если нужно рассмотреть родословие Апеллеса, то и он так же не древен, как Маркион, его наставник и поучатель. Связавшись с женщиной, этот отступник маркионова воздержания [40] ушел от очей "святейшего" учителя в Александрию. Оттуда он вернулся через несколько лет, ни в чем не став лучше (разве что перестал быть маркионитом), и сошелся с другой женщиной, известной девицей Филуменой, о которой мы сказали выше [гл. 6] (потом она сделалась ужасной блудницей), той самой, обманутый чарами которой он записал откровения, от нее полученные. До сих пор есть в живых люди, которые их помнят, даже собственные их ученики и последователи, которые поэтому не могут отрицать, что они - недавнего времени. Впрочем, делами своими, как сказал Господь, обличаются (Матф. 7, 16). Ибо если Маркион отделил Новый Завет от Ветхого, то он - позже того что разделил, потому что он не мог бы разделить того, что не было единым. Стало быть, единство до разделения и последующее разделение показывает, что разделитель был позже. Да и Валентин, иначе толкующий и, вне сомнения, исправляющий Писание, ясно показывает, что все исправленное им (как прежде ошибочное) существовало раньше него. Их мы упомянули как самых заметных и постоянных исказителей истины. Но кроме них и некто Нигидий, и Гермоген [41 ], и многие другие до сих пор блуждают, искажая пути Господни. Могут ли они показать мне, от какого авторитета изошли? Если они проповедуют другого бога, то почему пользуются делами, писаниями и именами Того Бога, против Которого проповедуют? Если Того же, то почему по-другому? Пусть докажут, что они - новые апостолы: пусть возвестят, что Христос вновь сошел, что Он снова учил, что снова распят, снова умер, снова воскрес. Ибо, как описывал апостол, так Он имел обыкновение поступать [42 ]: даровал апостолам способность совершать те же знамения, что и Он Сам. Поэтому я желаю, чтобы явлены были и чудеса их. В одном только я признаю великое их чудодейство, где они превратно соперничают с апостолами: те превращали мертвых в живых, а эти живых делают мертвыми.

31. Впрочем, завершив это отступление, я обращусь к доказательству того, что истина первоначальна, а лживость вторична. И в подтверждение сошлюсь на притчу, согласно которой доброе семя хлеба посеяно Господом раньше, чем от врага, дьявола, было добавлено поддельное семя плевел (ср. Матф. 13, 37-39). В собственном смысле тут изображено различие учений, ибо и в других местах слово Божье уподобляется семени. Поэтому самой последовательностью доказывается, что лишь то произошло от Господа и истинно, что передано изначально; а то, что привнесено позже, то чуждо и ложно. Это суждение будет иметь силу для любых будущих ересей, у которых нет никакой основательности, подкрепленной знанием, чтобы они могли притязать на истину.

32. Впрочем, если какие-нибудь [ереси] осмелятся отнести себя ко времени апостольскому, дабы выдать себя тем самым за апостольское предание (поскольку они существовали при апостолах), то мы можем ответить: но тогда пусть покажут основания своих церквей, раскроют череду своих епископов, идущую от начала через преемство, и так, чтобы первый имел наставником и предшественником своим кого-либо из апостолов, либо мужей апостольских (но такого, который пребывал с апостолами постоянно). Ибо апостольские церкви таким именно образом доказывают свое положение. Например, церковь Смирнская называет своим епископом Поликарпа, поставленного Иоанном, а Римская - называет таковым Климента, назначенного Петром [43]. Таким же образом и прочие церкви показывают, в каких мужах, поставленных апостолами во епископы, имеют они отростки семени апостольского. Путь и еретики измыслят что-нибудь подобное. Что им осталось еще недозволенного после их богохульства? Впрочем, если даже они измыслили, то нимало не продвинутся, ибо учение их, будучи сопоставлено с апостольским, самим различием и противоположностью своей покажет, что создано оно вовсе не апостолом или мужем апостольским. Ведь как апостолы не учили ничему несогласному, так и мужи апостольские не провозглашали ничего противного апостолам, - ибо те, которые научились от апостолов, не могли проповедовать иначе. По такому же образцу будут судить и о тех церквях, которые хоть и не выставляют своим основателем никого из апостолов или мужей апостольских (ибо возникли много позже и постоянно возникают и сейчас), но единодушны в одной вере и потому считаются не менее апостольскими вследствие единокровности учения (pro consanguinitate doctrinae). Итак, пусть все ереси, призванные нашими церквами к ответу, покажут любым из двух способов, что считают себя апостольскими. Но они не таковы, и не смогут ни доказать, что они таковы, ни получить мир и общение от церквей апостольских (по той или иной причине); то есть они никак не суть апостольские именно вследствие различности их учения и веры.

33. К этому я прилагаю разбор учений, существовавших тогда, при апостолах, и самими апостолами указанных и преданных проклятию. Ибо тем легче их изобличить, если будет открыто, что они существовали уже тогда или произошли от семени тех, которые уже тогда существовали. Павел в Первом послании к Коринфянам обличает тех, кто отрицает воскресение и сомневается в нем (ср. 15,12). Собственно, это мнение саддукеев [44], частью его заимствуют Маркион, Апеллес, Валентин и все прочие, которые сокрушают учение о воскресении плоти. И обращаясь к Галатам, он порицает тех, кто соблюдает закон и защищает обрезание (ср. 5, 2, 4): это ересь Эвиона. Наставляя Тимофея, Павел бранит запрещающих брак (ср. 1 Тим. 4,3), - а ведь так учат Маркион и его последователь Апеллес. Равным образом он порицает и тех, которые заявляли, что воскресение уже было (ср. 2 Тим, 2,18): а это утверждают о себе валентиниане. Но и когда он говорит о бесчисленных родословиях (ср. 1 Тим. 1, 4), и тут распознается Валентин. У него упомянутый и неведомый Эон, имеющий новое и не одно имя, рождает из своей благодати Ум и Истину; и они, в свою очередь, порождают Слово и Жизнь, затем и эти рождают Человека и Церковь, и так получается первая восьмерица эонов. Отсюда возникают другие десять эонов и остальные двенадцать эонов с удивительными именами, и получается настоящая басня о тридцати эонах. Тот же апостол, порицая служащих стихиям (ср. Колосс. 2,8), указывает этим кое-что из учения Гермогена, который, вводя нерожденную материю, уподобляет ее нерожденному Богу и превращая мать стихий в богиню, может служить ей, ибо уподобляет ее Богу [45 ]. Иоанн же в Откровении повелевает наказывать тех, которые едят идоложертвенное и любодействуют (2, 14). И теперь есть николаиты, но другие - это Каинова ересь [46]. И в своем послании он особенно называет антихристами тех, кoтoрые отрицали, что Христос явился во плоти, и которые не считали Иисуса Сыном Божьим (1 Иоан. 4, 3): первое защищал Маркион. а второе - Эвион. Что до учения Симона Мага, которое служит ангелам, то оно и само причислялось к идолослужению и осуждалось апостолом Петром в лице самого Симона [47 ].

34. Таковы, думается мне, роды превратных учений, существовавших при апостолах, - как мы знаем от них самих. И однако при всем разнообразии извращений, мы не находим ни одного учения среди них, которое возбудило бы спор о Боге, Творце мироздания. Никто и помыслить не смел о другом Боге. Колебались скорее о Сыне, нежели об Отце, - пока Маркион не ввел кроме Творца другого Бога, единственно благого, пока Апеллес не превратил в Творца неведомо какого славного ангела, [посланного] верховным Богом, сделал его Богом Закона и Израиля, утверждая, что он огненный; пока Валентин не рассеял свои эоны, и недостаток одного эона не связал с происхождением Бога-Творца. Им единственным, им первым открыта Божественная истина, - и еще бы, они получили большее достоинство и большую благодать от дьявола, который и в том возжелал соревноваться с Богом, чтобы из ядовитых учений самому извести учеников превыше учителя (Лук. 6,40), - в чем Господь отказал им. Пусть уж тогда всевозможные ереси, которые когда-то были, сами избирают себе время существования: раз они не причастны истине, то неважно, когда они были. Во всяком случае, те, которые не были названы апостолами, не могли и существовать при апостолах: если бы они существовали, то, разумеется, были бы поименованы как обреченные к наказанию. Те же, которые были при апостолах, осуждаются самим наименованием. Значит, либо те самые ереси, которые при апостолах были грубыми, теперь стали несколько более изощренными, - и тогда осуждаются на том же основании, - либо одни были прежде, а другие возникли позже, но заимствовали кое-что у первых, - но тогда, разделяя с первыми общность учения, они неизбежно разделяют с ними и общность осуждения. Поскольку в порядке следования они появились позже, то, хотя и не участвовали в осужденных учениях, все же осуждаются по одному лишь времени своего появления; они тем более превратны, что апостолы даже не назвали их по имени. Отсюда тем лучше видно, что они суть те самые, о которых возвещено было тогда, как о грядущих.

35. Вызванные нашими требованиями к суду и изобличенные, все эти ереси, - появившиеся позже или современные апостолам (но равно противные их учению), осужденные ими целиком или же только отчасти (но равно осужденные), - могут, пожалуй, и сами выставить нам в ответ несколько подобных возражений против нашего учения. Если они отрицают его истинность, то должны доказать, что оно - тоже ересь, изобличив его тем же образом, каким изобличаются сами; одновременно они должны указать, где же нужно искать истину, которая, как это уже ясно, не у них. Наше учение никак не позднее, - напротив, оно прежде всех: таково свидетельство истины, всюду имеющей первенство. Оно нигде не осуждается апостолами, напротив - защищается: таков признак законного владения. Ибо те, которые осуждают всякое чуждое учение, но не осуждают нашего, показывают тем самым, что оно принадлежит им и потому защищается.

36. Ну что же! Ты, желающий скорее упражнять любострастие в деле спасения твоего, пройди мимо церквей апостольских, в которых и до сего дня стоят подлинные кафедры апостолов, в которых оглашаются подлинные их писания [48], звучащие их голосами и являющие образ каждого из них. Тебе ближе всего Ахайя [49]? У тебя есть Коринф. Если ты поблизости от Македонии, у тебя есть Филиппы, есть Фессалоника. Если можешь направиться в Азию, у тебя есть Эфес, а если поблизости Италия, - то Рим, откуда исходит авторитет и для нас.

Сколь счастлива эта церковь! Все учение ее апостолы напитали своей кровью; в ней Петр уравнялся с Господом в страдании, Павел венчался кончиной Иоанновой, в ней апостол Иоанн, после того как был погружен в кипящее масло, ничуть не пострадал и был сослан на остров [50]. Посмотрим, чему она выучилась, чему научила, дружески общаясь и с африканскими церквями. Она признает одного Бога, Творца мироздания, и Иисуса Христа, рожденного от Девы Марии, Сына Бога-Творца, и воскресение плоти. Она сочетает Закон и Пророков с Евангелиями и писаниями апостольскими, отсюда черпает веру, знаменует ее водою, облекает Духом Святым, питает таинством причащения, побуждает к мученичеству и никого не принимает, кто против этого учения. Таково учение, которое, уж не говорю, предвозвестило грядущие ереси, но из которого ереси произошли. Однако они стали не от него, как только пошли против него. Ибо даже из косточки плодоносной, наилучшей и настоящей оливы появляется корявое и дикое оливковое дерево, а из зернышка приятнейшей и сладчайшей смоковницы вырастает бесплодная и пустая дикая смоква. Так и ереси: хоть от нашего ствола, но не нашего рода; хоть из зерна истины, но одичавшие от лжи.

37. Если верно, что истина присуждается нам, - ибо мы обладаем тем Правилом веры, которое церковь получила от апостолов, апостолы - от Христа, а Христос - от Бога, то сохраняется и смысл нашего утверждения; а оно гласит, что еретиков не должно допускать к прениям о Писании, ибо мы и без Писания доказываем, что они не имеют отношения к Писанию. Коли они еретики, то не могут быть христианами, ибо не от Христа должны были получить учение; они приняли его по своему выбору и потому получили имя еретиков. А раз они не христиане, то не имеют никакого права на христианские сочинения. Им по справедливости можно сказать: Кто вы? Когда и откуда пришли? Что делаете вы у меня, если вы не мои? По какому праву, скажем, ты, Маркион, рубишь мой лес? По чьему дозволению, Валентин, ты обращаешь вспять мои источники? Какой властью, Апеллес, ты передвигаешь мои границы? Что вы, прочие, сеете и пасете здесь по своему произволу? Это мое владение, мне оно принадлежит издавна, у меня прочные корни - от тех самых владетелей, кому все принадлежало. Я [церковь] - наследница апостолов. Я владею так, как они распорядились в своем завещании, как препоручили вере, как утвердили клятвой [51 ]. Вас же они навсегда лишили наследства и отвергли как чужих, как врагов. Почему же еретики чужды и враждебны апостолам, как не из-за противности своего учения, которое каждый по своему произволу создал или получил вопреки апостолам?

38. Значит, извращение Писаний и толкований их нужно искать там, где открываются разногласия в учении. У кого было намерение учить иначе, тот по-другому должен был распоряжаться и средствами учения. Да они и не могли бы учить иначе, если бы не имели других средств для поучения. И как они не могли бы учить без порчи этих средств, так и мы не обладали бы неповрежденным учением без цельности того, чем это учение излагается. Но разве мы чем-то недовольны в наших книгах? Что мы привнесли своего, дабы исправить нечто противоречащее этому в Писании, - или убирая, или прибавляя, или изменяя? Что Писание с самого начала своего, то и мы. Мы из него вышли прежде, чем стало иначе, прежде чем вы его исказили. Но поскольку всякое искажение нужно считать чем-то позднейшим, во всяком случае происходящим по причине ревности (а она никогда не бывает прежде того, чему ревнует, и никогда не бывает при нем), - то любой разумный человек сочтет невероятным, чтобы мы, первые и вышедшие из самого Писания, искажали его превратным текстом, а те, которые были и позже, и противны ему, не делали этого. Один искажает Писание рукою, другой - извращает смысл превратным толкованием. Ведь хотя Валентин, по видимости, и пользуется неповрежденным текстом, он более лукавым образом, чем Маркион, наложил руку на истину. Ибо Маркион прямо и открыто использовал меч, а не стиль, так как для своего намерения совершил убийство Писания [52 ]. Валентин же пощадил его, потому что не Писание приспособил для своего предмета, а свой предмет для Писания; и тем не менее, он больше отнял и больше прибавил, устраняя собственное значение отдельных слов и привнося иное, не существующее на деле.

39. Таковы козни духов нечестия (Эфес. 6,12), с которыми, братья, нам надлежит сражаться и основательно их разобрать; нужны для веры, дабы явились избранные и открылись нечестивые. Потому-то духи имеют силу и способность измышлять заблуждения и наставлять в них. Но не стоит удивляться этому как чему-то невозможному и невыразимому, ибо примеры такой способности встречаются и в языческих сочинениях. И ныне можно видеть, как из Вергилия составляется совершенно другой рассказ и содержание приноравливается к стихам, а стихи - к содержанию. Например, Осидий Гета целиком смастерил из Вергилия свою трагедию "Медея" [53], а один мой родственник из того же поэта заимствовал, кроме прочих трудов своего пера, "Картину" Кебета [54]. "Гомероцентонами" ведь обычно зовут тех, кто составляет собственные сочинения из песен Гомера, подобно тому, как из многих лоскутков [55], поставленных там и сям, сшивают нечто цельное. А Божественные сочинения, конечно, более изобильны самым разнообразным материалом для такого дела. Я ничем не рискую, если скажу, что и само Писание по воле Божьей так составлено, что предоставляет еретикам материал, - ибо читаю: Надлежит быть и ересям, а без Писания они быть не могут.

40. Спрашиваемся, наконец: кем же внушается знание того, что пригодно для ересей? Разумеется, дьяволом, дело которого - извращать истину, который даже самим священным таинствам подражает в идольских мистериях. И он сам крестит некоторых, - тех именно, кто верит в него и верен ему: он обещает взамен снятие грехов в этой купели [56]. И если я еще помню, Митра чертит там [т.е. в царстве дьявола] знаки на лбах своих воинов [57], празднует он и приношение хлеба, представляет образ воскресения и под мечом уносит венок [58 ]. Что же еще? Ведь и первосвященнику своему он установил единобрачие [59]; у него есть девственницы, есть и аскеты (continentes). Далее, если мы обратимся к суевериям Нумы Помпилия [60], если рассмотрим обязанности жрецов, их знаки отличия и привилегии, жертвенные служения, священные предметы и сосуды самих жрецов, наконец, мелочную заботливость об умилостивлениях и обетах, - то не будет ли ясно, что дьявол подражает мелочному ритуалу иудейского закона? И уже конечно, тот, кто с такой притворной подражательностью стремился выразить в делах идолослужения самые средства (res), при помощи которых совершаются таинства Христовы, вне сомнения, так же и с тем же замыслом стремился и мог приноровить божественные тексты и сочинения святых мужей к чуждой и подражательной вере, заимствуя мысль из мысли, слова из слов, притчи из притч. Поэтому никто не должен сомневаться ни в том, что духовное нечестие внесено от дьявола, ни в том, что ереси тождественны идолослужению, ибо они того же происхождения и замысла, что идолослужение. Они измышляют другого бога вопреки Творцу или, - если признают единого Творца, - учат о Нем не по истине. Стало быть, всякое ложнословие о Боге есть некоторого рода идолослужение.

41. Не премину я описать и самый образ жизни еретиков, - сколь он ветреный, сколь бренный, сколь земно-человеческий, без достоинства, без авторитета, без порядка церковного, - в полном согласии с их верою. Прежде всего, неясно, кто здесь оглашенный, кто верный [61], - вместе входят, вместе выходят, вместе слушают, вместе молятся; ведь и язычники, если придут, бросят святыню псам и жемчуг свиньям, - пусть и не настоящий. Простотой они желают считать разорение порядка церковного, заботу о котором у нас они называют пустой прикрасой. Церковное общение делят они повсюду со всеми: для них оно ничего не значит (хоть все они учат по-разному), раз все они единодушны в желании низвергнуть единую истину. Все они надменны, все сулят знание. Оглашенные у них прежде становятся верными, чем научаются [вере]; а сколь дерзки сами женщины - еретички! Они осмеливаются учить, спорить, изгонять духов, обещать исцеление, а может, даже и крестить. Рукоположения у еретиков необдуманны, легкомысленны, беспорядочны: то назначают неофитов, то исполнявших мирскую службу, то наших отступников, - чтобы удержать их почестями, если не могут удержать истиной. Нигде так легко не продвигаются в должности, как в лагере бунтовщиков, ибо самое пребывание там вменяется в заслугу. А потому у них сегодня один епископ, завтра другой; сегодня диакон тот, кто завтра чтец, священник тот, кто завтра станет мирянином: они ведь и мирянам препоручают священнические дела.

42. А что сказать о том, как они пользуются словом? Ведь заняты они не обращением язычников, а совращением наших. Славу они ищут скорее в том, чтобы низвергнуть стоящих, нежели воздвигнуть лежащих. А поскольку дело их происходит не от собственного их строительства, но от разрушения истины, то они подкапывают наше, чтобы возвести свое. Отними у них закон Моисеев, отними пророков и Бога-Творца - что они тогда смогут обвинять? Получается, что они более способны разрушать стоящие здания, чем воздвигать лежащие развалины. Лишь ради этого проявляют они смирение, обходительность и покорность; а в остальном не знают почтения даже к предстоятелям своим. Вот почему у еретиков почти не бывает расколов: они, если даже и есть, не бросаются в глаза. Их единство и есть раскол. Я солгу, если буду утверждать, что в своей среде они не преступают даже своих правил [веры], ибо любой по своему произволу так же изменяет то, что получил, как по своему же произволу это сочинил тот, кто передал. А последущие дела сами являют свою природу и образ своего происхождения. Валентинианам дозволено то же, что и Валентину, маркионитам - то же, что и Маркиону: по собственному произволу обновлять веру. Наконец, внимательное рассмотрение всех ересей обнаруживает, что они во многом расходятся со своими основателями. Многие не имеют даже церквей: без матери, без пристанища, без веры блуждают они, как никчемные изгнанники.

43. Уже отмечено, сколь тесны сношения еретиков с многочисленными магами, шарлатанами, астрологами, философами - с теми, конечно, которые преданы любострастию. Ищите и найдете - этого они никогда не забывают. И постольку о свойстве их веры можно судить по образу их жизни: строгость нравов есть показатель достоинства веры. Они отрицают страх Божий - поэтому им все позволено и все разрушено. А где еще не страшатся Бога, как не там, где Его нет? Где нет Бога, там нет и истины; а где нет истины, там неизбежна и такая дисциплина. А где Бог, там и страх Божий, который есть начало премудрости (Пс. 110,10; Притч. 1,7). Где страх Божий, там и достойная серьезность, ревностное прилежание, беспокойная забота, вдумчивое посвящение в сан, обдуманное общение, продвижение по заслугам, благоговейное подчинение, преданное служение, скромное появление, единая церковь и все - Божье.

44. Итак, перечисленные свидетельства нашей строгой церковной дисциплины умножают доказательность нашей истины: от нее невыгодно уклоняться никому, кто помнит о грядущем суде, - а всем нам должно предстать пред судилищем Христовым (2 Кор. 5, 10), чтобы дать отчет прежде всего в самой вере. Что же тогда скажут те, которые осквернили еретическим прелюбодеянием девственную веру, врученную им от Христа? Они, я думаю, станут оправдываться тем, что ни Христос, ни апостолы Его никогда ничего не возвещали им о грядущих учениях, ложных и превратных, и не заповедали беречься и остерегаться их. Тогда уже [Христу и апостолам] нужно будет признать, что виноваты они сами (а не еретики), - ибо они не предостерегли нас заранее [62]. Затем [еретики] приведут много соображений в защиту авторитета всякого еретического учителя: они-де особенно подтверждали верность своего учения тем, что воскрешали мертвых, исцеляли больных, предвозвещали будущее, - так что по праву считались апостолами. (Как будто и не было написано, что придут многие, которые сотворят великие чудеса, дабы усилить обман своей ложной проповеди.) И они-то заслужат прощение! Те же, которые, точно помня о предостережениях Господних и апостольских, пребывают в неповрежденной вере, те, я думаю, будут сомневаться в милости к себе, ибо Господь ответит им: "Я ясно предвозвестил, что будут ложные учители во имя Мое - и во имя пророков и даже апостолов; и Я повелел ученикам Моим проповедовать вам то же самое. Раз и навсегда вручил Я апостолам Моим Евангелие и учение об одном и том же правиле веры. Но так как вы не уверовали, то Мне угодно было потом нечто в нем изменить. Ибо Я обещал даже воскресение плоти, однако рассудил, что не в силах этого исполнить. Я объявил, что рожден от Девы, но потом это показалось Мне постыдным. Я назвал Отцом Своим Того, Кто сотворил солнце и дожди, но Меня принял иной, лучший Отец. Я запретил вам обращать слух к еретикам, но Я ошибся..." Такие мысли пленяют тех, которые, отклонившись от истинной веры, подвергаются опасности [63].

45. Теперь, однако, мы завершили общее наше рассуждение против всех ересей; несомненные, справедливые и неизбежные возражения требуют отказывать им в прении о Священном Писании. О прочем, если будет на то милость Божья, мы ответим некоторым еретикам особо [64]. Тем же, которые читают это с истинной верою, да будет мир и милость Бога нашего Иисуса Христа во век.

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Cм. Матф. 7,15; 24,4; 11; 24; 1 Тим. 4,1-3.

2) Cм. 1 Цар. 18.

3) См. 1 Цар. 13,14.

4) Cм. 2 Цар. 11.

5) Cм. 3 Цар. 11,4.

6) См. Евр. 4, 14-15.

7) См. Иоан. 6, 66.

8) См. Иоан. 1,1; 6,67-68; 16,30.

9) Cм. 2 Тим. 1,15; 2,17; 1 Тим. 1,20. Упомянутого Гермогена Тертуллиан в трактате "О воскресении плоти" (24 ср. 1) причисляет к еретикам, отрицавшим воскресение плоти.

10) См. 1 Кор. 11,18-19.

11) См. Галат. 5,20.

12) Значение термина hairesis, как особой "системы взглядов" утвердилось еще в античной традиции (напр., Диоген Лаэртский VII 191 и др.).

13) Апеллес - известный ученик Маркиона. Жил в Риме в конце II в. Значительную часть сведений о нем сообщает Тертуллиан. Информация о личной жизни Апеллеса у Евсевия (Церковная история V 13) и других авторов (Ипполит. Против ересей Х 20) не носит того оттенка скандальности, который присутствует у Тертуллиана. Апеллесу принадлежало сочинение под названием "Откровения", в котором он изложил пророчества своей подруги Филумены, и, возможно, трактат "Силлогизмы", где критиковалась теология Моисея (см. Псевдо-Тертуллиан. Против ересей 19). В доктринальном отношении Апеллес отошел от резкого Маркионова дуализма и признавал единое начало для всего сущего. Тертуллиан написал специальный трактат против последователей Апеллеса (не сохранился).

14) См. Валент. 26; Душ. 21.

15) Видимо, намек на стоического мудреца, в своей безмятежности подобного богу.

16) См. прим. 4 к трактату "О свидетельстве души".

17) Имеется в виду стоическое учение о телесности сущего, сформулированное, по-видимому, уже основателем школы Зеноном. Телесно-огненный бог-логос стоиков напоминал огненный логос Гераклита.

18) В тексте соответственно греч. enthumesis ("мысль") и ektrwma (букв. "выкидыш"); так Валентин обозначал последний, тридцатый Эон, т.е. Христа (см. ниже, гл. 34; Валент. 9-11; Иероним. 1 Комментарий на кн. Амоса 3).

19) Quid ergo Athenis et Hierosolymis? quid Academiae et Ecclesiae? Букв.: "Так что же общего у Афин и Иерусалима, у Академии и Церкви?" Ср. Апол. 46.

20) Поначалу апостолы учили в так называемом Портике Соломона в Иерусалиме (Деян. 3,11).

21) Иоанн Креститель. Ср. Марк. IV 18; Крещ. 10.

22) Неточность: у Луки не упоминается Илия.

23) Текст испорчен. Принимаем чтение Rig. - Oehl.: expedit de sensu certare cum interpretationis gubernaculo.

24) Эвион - имя, возможно, никогда не существовавшего ересиарха, которое Тертуллиан ошибочно выводит из названия иудео-христианской секты эвионитов (то же, что ptwxoi, "нищие" у Матф. 11,5; Галат. 2,10). Упоминаются со времен Иринея (Против ересей I 22), особое влияние имели в Иерусалиме. Вели аскетический образ жизни. От сочинений эвионитов сохранились лишь незначительные фрагменты. Известно, что у них было свое Евангелие (версия Евангелия от Матфея). Теоретические воззрения с трудом поддаются реконструкции из-за разноречивости источников. Обычно им инкриминируются христологические заблуждения - например, признание одного Христа до Его крещения, другого - после, отрицание рождения Христа от Марии (матери простого человека Иисуса) и т.п. (см. Пл. Христ. 24; Hilgenfeld, S. 421f). Под Симоном разумеется Симон Маг, самаритянин - чародей, упомянутый еще в "Деяниях" (8,9 - 24); с его именем связывают возникновение гностического учения. Ср. Идол. 9.

25) Текст испорчен. Принимаем чтение Rig. - Oehl.: его itaque... dum ubique convenio... et velut si nusquam... Это чтение подкрепляется сходными местами (Напр., Марк. II 17); возможен и намек на фразу Сенеки (Письма 2,2): Nusquam est qui ubique est ("Кто везде, - тот нигде"). Ср. Mapциал VII 73. Convenio можно понимать в значении arcesso ("побуждаю").

26) Regula fidei - здесь, собственно. Символ веры в его начальной редакции. См. след. главу.

27) Текст испорчен. Принимаем чтение Rig.: curiosus tecum.

28) Критические издания Н. 3. дают для Тит. 3,10 "после первого и второго вразумления". В тексте, которым пользовался Тертуллиан, отсутствовали слова "и второго".

29) См. Пс. 108,8; Деян. 1,20.

30) См. Иоан. 13,25-26; 19,26; 21,20; Матф. 17,1 сл.; Лук. 9,28 сл.

31) Например, манихеи, Маркион, возможно, эвиониты.

32) См. Галат. 2,11 сл.

33) См. 1 Кор. 15,9.

34) См. Иоан. 5,31.

35) См. Деян. 16,3.

36) О том, что Маркион происходил с Понта (область на северо-востоке М. Азии), сообщают Юстин (Апология 26; 58) и Ириней (Против ересей IV 6). Что он был корабельщиком, известно также из сообщения Евсевия (Церковная история V 13,3).

37) Валентин и Маркион жили при императоре Антонине Пие (138-161), а, возможно, и при Марке Аврелии (161-180).

38) Точнее, Элевтер - епископ Римский в 177-192. Упоминание Элевтера в данном контексте является анахронизмом.

39) См. Марк. IV 4.

40) Маркион запрещал брак.

41) Нигидий - видимо, гностик; известен только из данного упоминания. Гермогену Тертуллиан посвятил специальный трактат.

42) Текст испорчен. Принимаем чтение Rig.: Sic enim apostohis descripsit, solet facere...

43) Апостольские церкви были основаны самими апостолами - в Коринфе, Филиппах, Фессалонике, Эфес и Риме. (См. ниже, гл. 36.) Евсевий (Церковная история VII 10) присоединяет к ним еще кафедру апостола Иакова в Иерусалиме. О Поликарпе и Клименте см. Евсевий V 20,5; III 15,34.

44) Саддукеи - влиятельная (наряду с фарисеями) религиозно-политическая группировка в Иудее в I в. д. X. - I в. Объединяла по преимуществу высшие слои жречества. Считалось, что саддукеи отрицали воскресение мертвых и грядущий Суд (см. Матф. 22,23; Деян. 23,8; Терт. Воскр. 2; 36 и др.).

45) См. Герм. 2-3; 6.

46) Caiana haeresis Н. Щеглов переводит неверно как "ересь Гая". Между тем речь несомненно идет о "Каиновой ереси" (см. Крещ. 1, прим. 2). Основателем ереси николаитов считался Николай Антиохийский, поставленный в диаконы самими апостолами (Деян. 6,5). Николаиты сурово осуждаются в "Откровении" Иоанна (2,6; 14; 20) за то, что призывали "любодействовать" и есть "идоложертвенное" (ср. Марк. I 29; Климент Александрийский. Строматы II 20,118; III 4,25). Впрочем, Евсевий (Церковная история III 29,2) и другие считали невозможным, чтобы ересиархом оказался преемник апостолов, и были склонны оправдывать Николая.

47) См. выше прим.24.

48)"Подлинные" (authenticae) - вряд ли подлинные греческие автографы; скорее всего, просто тексты, свободные от еретических искажений (ср. Единобр. 11).

49) Ахайя - область на севере Пелопоннеса. Во времена Римской империи - провинция с центром в Коринфе, включавшая всю Грецию.

50) Согласно преданию, Петр был распят в Риме вниз головой, а Павел обезглавлен там же; их смерть относят к 65 году (Нероновы гонения против христиан). Это предание, оформившееся во II веке, Евсевием (Церковная история II 25) преподносится как нечто давно и хорошо известное. Версия о том, что ап. Иоанн перед ссылкой на о.Патмос был погружен в кипящее масло, принадлежит, видимо, самому Тертуллиану.

51) См. 1 Тим. 5,21; 6,13; 2 Тим. 2,14; 4,1-4.

52) Маркион исключил из Н.3. часть Ев. от Луки, "Деяния", "Откровение" и часть Посланий ап. Павла. В. 3. он отвергал полностью.

53) Осидий Гета - лицо неизвестное. "Лоскутная" трагедия "Медея" (461-й стих) сохранилась в средневековых рукописях, но без имени автора.

54) Pinax (Tabula) Cebetis - аллегорическое сочинение в форме диалога, приписываемое ученику пифагорейца Филолая и впоследствии слушателю Сократа Кебету Фиванскому (см. Диоген Лаэртский II 125). Настоящее время создания - не ранее 1 в. В диалоге заметно влияние кинических, стоических и пифагорейских идей.

55) Cento - лоскутное покрывало, нищенский плащ.

56) Ср. Крещ. 5.

57) Культ Митры, распространившийся в империи в первые века, испытал влияние гностицизма, а в некоторых элементах напоминал христианский культ.

58) Sub gladio redimit coronam. Смысл неясен; возможно, имитация христианского мученичества.

59) См. Жен. I 7.

60) См. прим. 152 к трактату "К язычникам".

61) Оглашенный" - человек, готовящийся к принятию крещения; он мог присутствовать вместе с "верными" (крещеными) при всех таинствах, кроме Литургии, или Евхаристии.

62) Здесь и ниже сказано иронически.

63) Нижеследующий абзац иногда присоединяется к гл. 44, но обычно выделяется в отдельную 45 гл.

64) Фразу следует понимать в том смысле, что речь идет о больших антигностических трактатах ("Против Маркиона" и др.), так как следующий в некоторых рукописях непосредственно за 45 главой текст под названием "Против ересей", как установлено, не принадлежит Тертуллиану.


О ПЛОТИ ХРИСТА

1. Те, которые стремятся поколебать веру в воскресение (несомненную до появления этих родичей саддукеев [1]), отрицая притом что подобная надежда относится и к плоти, - конечно, своими утвержденими сводят на нет и плоть Христову, ибо полагают, что ее или вовсе не было, или же она, во всяком случае, не была человеческой. Ведь если бы она была признана человеческой, они осудили бы сами себя: то, что воскресло во Христе, несомненно воскресает. Стало быть, нам нужно укрепить чаяние плоти тем же, чем они их разрушают. Рассмотрим телесную сущность (corporalis substantia) Господа, ибо о духовной (spiritualis) нет сомнений. Зададим вопрос о подлинности ее и ее свойстве - была ли она у Него, откуда и какая. Разъяснение всего этого придаст законность и нашему воскресению.

Чтобы отвергнуть плоть Христа, Маркион отрицал Его рождение; или, чтобы отвергнуть рождение, отверг и плоть, - для того разумеется, чтобы они не свидетельствовали взаимно в пользу друг друга: ибо нет рождения без плоти и нет плоти без рождения. Хотя сам он мог бы по своему еретическому своеволию либо отвергнуть рождение, допустив плоть (как Апеллес, его ученик, впоследствии покинувший его), либо, признав и плоть и рождение, иначе их истолковать (как соученик Апеллеса и тоже отступник, Валентин). Впрочем, тот, кто утверждал, что плоть Христа мнима, равно мог выдать и рождение Его за нечто призрачное, - а тем самым и зачатие, и тягость, и роды Девы, и все события Его детства приравнялись бы к мнимости [2]. Всем этим были бы введены в заблуждение те же глаза и те же чувства, которые обмануло ложное мнение о плоти.

2. Рождение Христово ясно возвещается Гавриилом [3], - но что [Маркиону] до ангела Создателя? И зачатие происходит во чреве Девы, - но что ему до Исайи, пророка Творца [4]? Промедления ненавистны тому, кто разом низводил Христа с небес [5]. "Долой - говорит он, - вечно тягостные цезаревы переписи, тесные постоялые дворы, грязные пеленки и жесткие ясли. Пусть не утруждают себя сонм ангельский, почитающий Господина своего ночью. Пастухи пусть лучше стерегут свой скот. И волхвы пусть не утруждают себя дальней дорогой: я отдаю им их золото [6]. Ироду надо быть лучше, чтобы не прославился Иеремия [7]. Но и младенца не нужно обрезать, чтобы не причинять боли; не нужно приносить его в храм, дабы не обременять родителей расходами на это. Не нужно отдавать его на руки Симеону [8] дабы не печалить старца, которому назначено было затем умереть. Пусть молчит и упомянутая старуха [9], чтобы не сглазить младенца".

Вот такими, думаю я, советами, ты, Маркион, осмелился уничтожить столь многочисленные изначальные свидетельства о Христе, чтобы нельзя было утверждать существование Его плоти. Однако, спрашиваю я тебя, каким же авторитетом ты руководствуешься? Если ты пророк, то предскажи что-нибудь; если апостол, - проповедуй принародно; если апостольский муж, - будь единодушен с апостолами; если ты только христианин, - веруй в то, что передано. Если ты ничто из этого, - я с полным правом сказал бы: умри. Ведь ты уже мертв, ты, который не христианин, ибо не веришь в то, что, будучи принято с верой, делает людей христианами. И ты тем более мертв, чем более ты не христианин; хоть ты и был им, но отпал, отказавшись от того, во что прежде веровал: ты и сам признаешь это в каком-то письме, твои этого не отрицают, а наши подтверждают [10]. Итак, отвергая то, во что ты верил, ты отверг уже не веруя; но, отказавшись верить, ты поступил недостойно. Ибо, отвергая то, во что ты верил, ты показываешь, что прежде вера твоя была иной. Она была иной, ибо отвечала преданию; в свою очередь, то, что было передано, было истинно, потому что передано теми, кому дано было наставлять. Значит, оставив переданное, ты оставил истинное, на что у тебя не было никакого права. Впрочем, подобные возражения против всех ересей мы уже весьма обильно использовали в другом месте [11 ]. После них нам сейчас излишне повторяться, доискиваясь, почему ты счел, что Христос не рожден.

3. Раз ты думаешь, что это зависело только от твоего решения, вполне естественно, что ты счел рождение Господне или невозможным, или не подобающим Богу. Но для Бога нет ничего невозможного, - кроме лишь того, чего Он не желает. Давай посмотрим, угодно ли было Ему родиться - ведь если Он желал этого, то мог родиться и родился. Скажу кратко. Если Богу не угодно было бы родиться (все равно по какой причине), Он не явил бы Себя в человеческом облике. Кто же, увидев человека, стал бы отрицать, что этот человек рожден? Поэтому: чем Он не пожелал быть, тем, конечно, не пожелал бы и казаться. Ведь если что-то не нравится, всякое представление о нем отвергается; и даже если кажется, что оно существует, - хоть на самом деле это и не так, - нет никакой разницы, есть оно или нет. Но очень важно, чтобы то, чего в действительности не существует, не создавало ложного впечатления. "Но, - говоришь ты, - Ему довольно было Самому знать об этом. Пусть люди и считают Его рожденным, если видели человека". Стало быть, насколько же достойнее и приличнее было Ему, действительно рожденному, принять человеческий облик, - если Он, по-твоему, намеревался принять тот же облик и не будучи рожден, с уроном для совести Своей? Она, по-твоему, допускала, что Он, не будучи рожденным, сносил вопреки ей, что Его считали рожденным. Объясни, чего же ради Христос, сознавая, кем Он был, выдавал Себя за того, кем не был? Ты не можешь сказать: "Если бы Он был рожден и действительно принял облик человеческий, то перестал бы быть Богом и, потеряв то, чем был, стал бы тем, чем не был". Ведь для Бога в положении Его нет никакой опасности. "Однако, - говоришь ты, - я потому отрицаю, что Бог поистине обратился в человека (так, чтобы Он и родился, и воплотился телесно), ибо необходимо, чтобы Тот, Кто не имеет предела, был также неизменяемым; а обращение в нечто есть конец прежнего состояния. Стало быть, не подобает обращение Тому, Кому не подобает предел".

Разумеется, закон природы изменяемого таков, что оно не пребывает в том, что изменяется [в нем], и поскольку не пребывает, то погибает, раз вследствие изменения утрачивает прежнее свое бытие. Но нет ничего равного Богу: Его природа отлична от тварности всех вещей. Если, стало быть, все отличное от Бога, или то, от чего Он отличен, изменяясь, прекращает быть тем, чем было, то в чем же будет отличие Божества от прочих вещей, как не в противоположном [свойстве]: то есть, в способности Бога превращаться во все и вместе с тем оставаться, каков Он есть? А иначе Он будет ровней тому, что, изменившись, утратило прежнее свое состояние. А если Бог уж подавно не равен с ним во всем, то не равен и в исходе превращения.

Ангелы Создателя принимали облик человеческий, - это ты когда-то прочел и поверил, что они имели подлинное тело, что ноги их омыл Авраам, что их руками был восхищен из Содома Лот и что ангел, боровшийся с человеком очень крепким телесно, возжелал освободиться от того, кто крепко держал его [12 ]. Значит, то, что дозволено было ангелам, стоящим ниже Бога, - именно, обратившись в телесность человеческую, остаться, тем не менее, ангелами, - это ты отнимаешь у Бога, более могущественного? Как будто бы Христос не мог, поистине облекшись в человека, оставаться Богом! Неужто и эти ангелы являлись как телесные призраки? Но этого ты не посмеешь утверждать. Ведь если у тебя ангелы принадлежат Творцу, как и Христос, то Он будет Христом того же Бога, что и ангелы, а они будут таковы же, каков Христос. Если бы те книги Писания, которые противоречат твоему мнению, ты в одном случае не отвергал бы так усердно, а в другом не подделывал, тебя смутило бы здесь Евангелие Иоанна, где говорится, что Дух, снизошедши в теле голубя, пребыл на Господе (1, 32; Матф, 3, 16). И хотя это был Дух, но голубь был столь же действительным, сколь и Дух, и Он не погубил свою сущность (substantia), приняв сущность чужую. Однако ты спрашиваешь, где же осталось тело голубя, когда Дух был вновь восхищен на небо, а равным образом и тело ангелов. Оно было восхищено таким же образом, каким было явлено. Если бы ты видел, как оно создавалось из ничего, ты знал бы, как оно уходит в ничто. Если начало его было невидимым, то таков же и конец. Однако в то время, как оно было видимо, оно обладало телесной плотностью. Невозможно, чтобы не существовало того, о чем говорит Писание.

4. Итак, если ты не в силах отвергать воплощение (corporatio) ни по причине его невозможности, ни по причине его опасности для Бога, то тебе остается отвергнуть и обвинить его как недостойное. Ну, что же, начни, пожалуй, с самого рождения и подробно перечисли нечистоту всего, что порождает во чреве, - отвратительные сгустки влаги и крови, плоть, которая должна питаться этими нечистотами девять месяцев. Опиши, как чрево день ото дня набухает, становится тяжким, тревожным, беспокойным даже во сне, колеблющимся между отвращением к пище и обжорством. Напустись еще на трепет роженицы, который достоин почитания из-за опасности ее положения или по природе священен. Ты, конечно, ужасаешься при виде младенца, появившегося на свет увитым своими пеленами. Ты, конечно, погнушаешься им - ведь он омыт, он завернут в лоскутья, его смазывают маслом, над ним ласково воркуют.

И это-то почтение, Маркион, ты отказываешься воздать природе? А как ты сам родился? Ты возненавидел рождающегося человека, - но любишь ли ты вообще кого-нибудь? Себя ты уж точно невзлюбил, раз отпал от церкви и веры Христовой. Однако если ты сам себе не нравишься или по-другому родился, - это твое дело. Христос, по крайней мере, возлюбил человека в его нечистоте. образовавшегося во чреве, появившегося посредством срамных членов, вскормленного с прибаутками. Ради него Он сошел с небес, ради него проповедовал, ради него подверг Себя уничижению даже до смерти, и смерти крестной (Филипп. 2,8). Конечно, Он возлюбил того, кого искупил такой ценою. Если Христос - от Творца, то Он возлюбил Свое, как и подобает. Если же Он - от другого Бога, то Он явил еще большую любовь, ибо искупил чужое. Стало быть, с человеком Он возлюбил и рождение его и даже плоть его. Ничто нельзя любить без того, что делает его тем, чем оно является. Устрани рождение - и покажи, где тогда человек; убери плоть - и представь того, кого Бог искупил. Если все это - человек, которого искупил Бог, то ты понуждаешь Его стыдиться того, что Он искупил, и считаешь недостойным того, кого Он не искупил бы, если бы не возлюбил. Преобразовав [первое наше] рождение небесным возрождением, Он спас плоть от всякого мучения - пораженную проказой очистил, слепую сделал зрячей, расслабленную - исполнил силы, бесноватую - усмирил, мертвую воскресил - и нам стыдиться этой плоти? Если бы в самом деле Он пожелал произойти от волчицы, от свиньи или от коровы и, облекшись плотью зверя или домашнего скота, проповедовал бы Царство небесное, то, я думаю, твой строгий суд возразил бы Ему, что это позорно для Бога, и недостойно Сына Божьего, а потому глуп тот, кто в это верит. Будет явно неразумно, если мы станем судить о Боге, руководствуясь нашим здравым смыслом. Но поразмысли, Маркион, [о таких словах], если ты не устранил их: Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых (1 Кор. 1, 27). Что же это за "немудрое"? Обращение человека к почитанию Бога истинного? Отречение от заблуждения? Учение справедливости, стыдливости, терпения, милосердия и невинности? Нет, все это, конечно, не есть "немудрое". Попробуй, стало быть, понять, что сказал [апостол]; и если тебе покажется, что ты понял это, тогда что будет столь же "глупо", как веровать в Бога рожденного, и притом от Девы, и к тому же во плоти, Который "погряз" во всех этих бесчестиях природы? Кто-то может сказать, что это вовсе не глупо, и есть еще кое-что, избранное Богом для покорения мудрости мира сего. И тем не менее, эта "мудрость" легче верит тому, что Юпитер стал быком или лебедем, чем Маркион тому, что Христос поистине стал человеком.

5. Есть, конечно, и другие "немудрые" вещи, которые относятся к поношениям и страстям Господним. Или, может быть, скажут, что распятый Бог - это рассудительно? Это устрани, Маркион, и прежде всего это. Ибо что недостойнее для Бога, что постыднее для Него - родиться или умереть? Носить плоть или крест? Быть обрезанным или пригвожденным? Вскормленным или погребенным? Положенным в ясли или сокрытым во гробе? Ты станешь еще мудрее, если не поверишь и этому. И, однако, ты не будешь мудрым, если не станешь немудрым для мира и не уверуешь в немудрое Бога. Не потому ли ты оставил Христу его мучения, что Он, подобно призраку (ut phantasma), не испытывал от них человеческих ощущений? Прежде мы уже сказали, что так же легко Его можно было подвергнуть мнимому позору рождения и детства. Но теперь, губитель истины, ответь мне на следующее. Разве не воистину распят Бог? Разве не воистину Он умер, потому что был распят? И разве не воистину воскрес, - потому что действительно умер? Значит, Павел ложно установил, чтобы среди нас знали только Иисуса распятого (1 Кор. 2,2)? Ложно вещал о погребении? Ложно внушал о Воскресении? Тогда, значит, ложна вся вера наша и призрачна надежда на Христа? Ты преступнее всех людей, ибо оправдываешь убийц Бога. Если Христос вправду ничего не претерпел, Он ничего не претерпел и от них. Пощади единственную надежду целого мира. К чему ты устраняешь позор, необходимый для веры? Все, что недостойно Бога, для меня полезно. Я спасен, если не постыжусь Господа моего. Кто, - говорил Он, - Меня постыдится, того и Я постыжусь (Матф. 10,33). Кроме этих, я не нахожу причин для стыда, которые показывали бы, что я, презрев стыд, счастливо бесстыден и спасительно глуп. Сын Божий распят - это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий - это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес - это несомненно, ибо невозможно. Но как все это было в Нем истинно, если Сам Он не был настоящим, если и впрямь не имел в себе такого, что распиналось, умирало, погребалось и воскресало, - то есть плоти, пропитанной кровью, утвержденной костями, пронизанной нервами, оплетенной жилами, которая способна была родиться и умереть? Плоти без сомнения человеческой, ибо от человека рожденной? Поэтому она должна быть смертна во Христе, ибо Христос есть человек и Сын человеческий. Ибо как же Христос человек и Сын человеческий, если в Нем нет человеческого и Он не от человека? Разве только человек есть нечто иное, нежели плоть, или плоть человеческая происходит откуда-то еще, а не от человека; или Мария есть нечто иное, нежели человек, или человек - это Маркионов Бог [13]. В другом случае Христос не назывался бы человеком - без плоти, - не назывался бы и Сыном человеческим - без родительницы человеческой. Равно Он не назывался бы Богом без Духа Божьего, а Сыном Божьим - без Бога-Отца. Итак, свойство той и другой природы (substantia) явило нам человека и Бога: здесь - рожденного, там - Нерожденного, здесь - телесного, там - Духовного, здесь слабого, там - Пресильного, здесь - умирающего, там - Живущего. Эти свойства обоих состояний, Божественного и человеческого, вне сомнения, с равной достоверностью засвидетельствованы для обеих природ - и для духа, и для плоти. Чудеса засвидетельствовали Дух Божий, страсти - плоть человеческую. Если чудодействия не без Духа, то и страсти не без плоти; если плоть со страстями ее была воображаемая, то и Дух с его чудодействиями не был настоящим. Что же ты разделяешь Христа надвое своей ложью? Он был истинен в цельности Своей. Поверь, Он предпочел родиться, нежели обманываться в чем-то и прежде всего в Себе Самом: носить плоть, прочную без костей, сильную без жил, кровоточащую без крови, покрытую без кожи, алчущую без голода, едящую без зубов, говорящую без языка, так что речь ее являлась слуху как призрак от воображаемого звука. Тогда, значит, Он был призраком и после Воскресения, когда предложил ученикам осмотреть руки и ноги Свои, говоря: Взгляните, вот Я; ибо дух не имеет костей, а вы видите, что Я имею (Лук. 24, 39). Это, без сомнения, руки, ноги и кости, которые имеет не дух, но плоть. Как объясняешь ты эти слова, Маркион, ты, выводящий Иисуса от Бога наилучшего, простого и только благого? Взгляни-ка: Он обманывает, заблуждает и затуманивает очи всех, чувства всех, которые подходят и осязают. Уж по этой причине тебе следовало бы выводить Христа не с неба, а из какой-нибудь шайки шарлатанов, представлять Его не Богом помимо человека, а просто человеком, магом, не жрецом спасения, а театральным актером, не воскресителем мертвых, а губителем живых. Но Он все же родился - даже если и был просто магом.

6. Однако кое-какие ученики сего Понтийца, мнящие себя умнее наставника, допускают во Христе действительность плоти, - не переставая, впрочем, отрицать Его рождение. "Он, - говорят, - мог иметь плоть, но отнюдь не рожденную". Значит, как обычно говорится, попали мы из огня да в полымя, от Маркиона к Апеллесу, который, покинув учение Маркионово, пал плотью к женщине, а потом был вознесен духом до девицы Филумены, и ею был побужден проповедовать действительность плоти Христовой, но без рождения. И этому ангелу Филумены апостол ответствовал бы теми же самыми словами, коими уже тогда предвозвестил его, говоря: Если бы ангел с неба благовествовал вам иначе, чем мы благовествовали, да будет анафема (Галат. 1,8).

Возразим мы и на то, что они измышляют сверх этого. Они признают, что Христос действительно имел тело. Какова же его материя, если не того свойства, в каком она являлась? Откуда тело, если тело - не плоть? Откуда плоть, если она не рождена - ведь она должна родиться, дабы стать тем, что рождается. "От звезд, - отвечают они, - и от субстанций вышнего мира Он получил плоть"; и при этом добавляют, что не нужно удивляться телу без рождения, ибо и у нас ангелам можно было являться во плоти без участия чрева. Мы признаем, что говорят и такое; но как быть с тем, что при этом вера одного толка заимствует свои доказательства у другой веры, на которую нападает? Что общего с Моисеем у того, кто отвергает Бога Моисеева? Если Бог другой, то и дела Его будут другие. Но пусть все еретики пользуются Писанием Того, чьим миром они также пользуются. Против них будет и то свидетельство суда, что свои поношения они воздвигают на собственных Его примерах. Истине легко одержать верх, даже и не выдвигая против них таких возражений. Итак, те, которые рассуждают о плоти Христа по примеру плоти ангелов, говоря, что Он не рожден, хотя имеет плоть, - те пусть сравнят причины, по каким являлись во плоти Христос и ангелы. Ни один из ангелов никогда не сходил для того, чтобы быть распятым, чтобы претерпеть смерть и от смерти воскреснуть. Если никогда не было подобной причины для воплощения ангелов, то вот тебе и объяснение, почему они получали плоть, не рождаясь. Они не приходили, чтобы умереть, значит, и не для того, чтобы родиться. А Христос, Который действительно послан был для смерти, должен был поэтому обязательно и родиться, чтобы Он мог умереть. Умирает обыкновенно лишь то, что рождается. У рождения со смертью взаимный долг. Назначенность к смерти есть причина рождения. Если Христос умер по закону того, что умирает, а умирает то, что рождается, то отсюда следовало или, лучше сказать, этому предшествовало, что Он и родился по закону того, что рождается; ибо и умереть Он должен был по закону того самого, что умирает именно потому, что рождается. Негоже было бы не родиться по тому самому закону, по какому подобало умереть. "Но тогда между двумя ангелами Сам Господь явился Аврааму во плоти, но без рождения" [14], - а вот на это как раз была другая причина. Впрочем, вы не признаете этого, ибо не признаете того Христа, Который уже тогда и обращался к роду человеческому, и освобождал, и судил его в облике плоти, которая не была еще рождена, ибо не была назначена к смерти прежде, чем возвещено было о Его рождении и смерти.

Итак, пусть они [маркиониты] докажут, что ангелы эти получили плотскую сущность (substantia) от звезд. Но если не могут доказать, - об этом ведь нет ничего в Писании, - то не оттуда и плоть Христова, к которой они приноровляют пример ангелов. Понятно, что ангелы носили не собственную плоть, поскольку это духовные субстанции и, если имеют тело, то особого рода; на время, впрочем, они способны преображаться в человеческое тело, дабы могли являться людям и общаться с ними. Поэтому, раз не сказано, откуда они получили свою плоть, то нашему разуму (intellectus) не пристало сомневаться, что это свойство ангельского могущества - принимать телесный облик, но не из материи. "Но, - говоришь ты, - сколь более подходит им брать его из материи!" Однако об этом ничего не известно, ибо Писание сего не указывает. Впрочем, если они способны делать себя тем, чем не являются по своей природе, то почему они не могут создать себя не из материи (ex nulla substantia)? Если они становятся тем, чем не являются, почему не из того, что не существует? Однако то, что не существует, если и возникает, то из ничего (ex nihilo). Поэтому не спрашивается и не показывается, что сталось после с их телами. То, что возникло из ничего, в ничто и обратилось. Те, которые могут обратить самих себя в плоть, способны и само ничто обратить в нее. Изменить природу есть большее дело, чем создать материю. Но если бы даже ангелам необходимо было заимствовать плоть из материи, то, конечно, более вероятно, что из земной материи, нежели из какого-нибудь рода небесной субстанции: ведь эта плоть оказалась до того земного свойства, что питалась земною пищей. Могло, конечно, статься, что и звездная плоть, хоть и не была земной, питалась земною пищей таким же образом, каким земная плоть питалась пищею небесной, хотя и не была небесной. Ведь мы читали, что манна была пищей для народа: Хлеб ангелов, - говорит [Писание], - ел человек (Пс. 77, 25). Этим, впрочем, отнюдь не умаляется совершенно особое свойство плоти Господней, которая имела другое предназначение. Тому, Кто намеревался быть действительным человеком вплоть до самой смерти, подобало облечься в ту плоть, которой свойственна смерть; но плоти, которой свойственна смерть, предшествует рождение.

7. Впрочем, всякий раз, как заходит спор о рождении, все отвергающие его на том основании, что оно предрешает действительность плоти во Христе, настаивают, что Господь Сам отрицает Свое рождение, ибо сказал: Кто мать Моя, и кто братья Мои? (Матф. 12, 48). Поэтому пусть и Апеллес выслушает то, что мы уже ответили на это в той книге, где опровергли его евангелие [15], а именно - следует рассмотреть основание этого изречения. Прежде всего, никто никогда не сообщил бы Ему, что мать и братья Его стояли вне дома (ср. 46-47), если бы не знали наверное, что у Него есть мать и братья, именно те самые, о которых сообщили и которых либо знали прежде, либо узнали тогда в том месте (допустим, что ереси удалили это из Евангелия); ибо люди, удивлявшиеся учению Его, говорили, что прекрасно знают и мнимого отца Его - Иосифа плотника, и мать Марию, и братьев, и сестер Его. "Но они ради искушения сообщили Ему о матери и братьях, которых Он не имел". - Об этом Писание не говорит, хотя во всех прочих случаях не умалчивает о том, что делалось против Него ради искушения: Вот, - говорит оно, - встал законоучитель, чтобы искусить Его (Лук. 10, 25), и в другом месте: И приступили к Нему фарисеи, искушая Его (Матф. 19, 3). И здесь никто не препятствовал указать, что это было сделано ради искушения. А что ты привносишь от себя помимо Писания, того я не принимаю. Затем, должна наличествовать и основа для искушения. В чем думали они искусить Его? В том, конечно, был Он рожден или нет, Если бы Своим ответом Он отверг это, искуситель непременно сообщил бы об этом. Но никакое искушение, стремящееся узнать то, в сомнении о чем искушает, не возникает столь внезапно, чтобы ему не предшествовал вопрос, который, внося сомнение, возбуждает искушение. А если рождение Христово никогда не составляло вопроса, для чего же ты тщишься доказать, что они путем искушения захотели узнать то, в чем никогда и не сомневались? Добавим сюда еще и следующее: даже если бы нужно было искусить Его относительно рождения, то искушали бы Его, конечно, не так - не сообщением о тех лицах, которых могло не быть, даже если Христос родился. Все мы рождаемся, но не все имеем братьев или мать. К тому же, можно скорее иметь отца, чем мать, и дядей, чем братьев. Искушение о рождении и не было разумно потому именно, что рождение могло быть известно и без упоминания матери и братьев. Более вероятно, что они, хорошо зная, что у Него есть мать и братья, скорее стали бы искушать Его относительно божественности: знает ли Он, находясь внутри [дома], что происходит снаружи, не изобличится ли Он в ложном указании на присутствие тех лиц, коих на самом деле не было. Но в таком случае, - не говоря уж о том, что само искушение не хитро, - могло выйти, что о тех, кто, как Ему возвестили, стоит снаружи, Он уже наверное знал, что они отсутствуют, - или по здоровью, или по делам, или задержались в пути. Никто не искушает, зная, что может навлечь на себя позор этим искушением. Поскольку, стало быть, нет никакого основания для искушения, то подтверждается истинность сообщения, что на самом деле мать Его и братья Его пришли раньше. Но пусть теперь Апеллес узнает и причину, по которой Господь в Своем ответе отказался от присутствовавших матери и братьев. Братья Господа не верили в Него (Иоан. 7,5), как сказано в Евангелии, изданном до Маркиона. Не показано и то, что мать Его пребывала с Ним в постоянном общении; напротив, Марфа и Мария совершали это часто [16]. Как раз здесь и проявляется их неверие: когда Он учил пути жизненному, когда проповедовал Царство Божье, когда старался исцелять недуги и пороки, - тогда родные оставляли Его, в то время как чужие были с Ним. Наконец, они приходят и останавливаются снаружи, и не входят, и, видно, не думают о том, что делается внутри, - во всяком случае, не дожидаются Его, как будто пришли с чем-то более необходимым, нежели то, чем Он тогда особенно был занят. Но больше того, они Его прерывают и хотят оторвать от столь великого дела. Спрашиваю тебя, Апеллес, или тебя, Маркион, - если бы как-нибудь тебя, сидящего за игральной доской [17 ], бьющегося об заклад в игре актеров или состязании колесниц, отвлекли подобным сообщением, - неужто ты не воскликнул бы: "Кто мать моя?" или "Кто братья мои?". А Христу, проповедующему и доказывающему Бога, исполняющему Закон и Пророков, рассеивающему мрак прежнего века, - Ему недостойно было воспользоваться такими словами для порицания неверия вовне стоящих или для осуждения неблаговременно отрывающих Его от дела? Кроме того, для отрицания рождения больше подошли бы и другое место, и другое время, и другой способ выражения - не тот, которым мог бы воспользоваться всякий, у кого есть мать или братья, - ибо возмущение не отрицает родителей, а порицает их. Потому-то Он поставил других выше и указал основание для такого возвышения - внимание к Его словам, - и тем ясно дал понять, в каком смысле отверг Он мать и братьев. Ибо по какой причине Он усыновил тех, которые прилепились к Нему, по той же отринул тех, кто удалился от Него. Христос обыкновенно Сам исполняет то, чему учит других. Поэтому, каково было бы, если бы Он, поучая не ценить мать и братьев столь же высоко, сколь и Слово Божье, Сам оставил бы Слово Божье после сообщения о матери и братьях? Следовательно, Он отверг родственников Своих, как и учил отвергать их ради дела Божьего.

А с другой стороны, в удаленной матери Его можно видеть фигуральное выражение синагоги, а в неверующих братьях - иудеев. В их лице снаружи стоял Израиль; а новые ученики, слушавшие Его внутри, веровавшие во Христа и приближенные к Нему, обозначали Церковь, которую Он нарек лучшей матерью и более достойным братством, отрекшись от Своего плотского рода. В этом именно смысле ответствовал Он на возглас [женщины], - не отрекаясь от сосцов материнских и чрева, но представляя более счастливыми тех, кои внимают слову Божьему (Лук. 11, 27-28).

8. Одних лишь этих мест (ими, кажется, более всего вдохновлены были Маркион и Апеллес), истолкованных согласно истине подлинного и неповрежденного Евангелия, должно было вполне хватить для доказательства человеческой плоти во Христе через обоснование рождения Его. Но если и последователи Апеллеса особенно настаивают на позорности плоти, будучи убеждены, что она дана соблазненным душам от известного огненного владыки зла [18] и потому недостойна Христа, а Ему подобала субстанция от звезд, - то я должен побить их их же собственным оружием. Признают они некоего знаменитого ангела, который устроил этот мир и после устроения его впал в раскаяние. Об этом мы тоже говорили в своем месте - есть у нас небольшая книга против них [19] о том, совершил ли нечто достойное раскаяние тот, кто имел дух, волю и могущество Христа для такого дела, - ибо они представляют себе ангела в виде заблудшей овцы. Стало быть, [сотворенный] мир есть преступление, - как о том свидетельствует раскаяние Творца его, - если признать при этом, что всякое раскаяние есть признание преступления (confessio delicti), ибо имеет место только в преступлении.

Если мир есть грех, поскольку он сам и его члены суть тело, тогда грехом будет и небо и с ним все небесное. Но если небесное греховно, тогда греховно все, что оттуда заимствовано и оттуда произошло: ибо дурное дерево неизбежно приносит и плоды дурные (Матф. 7, 17). Стало быть, плоть Христова, если она образована из небесных [субстанций], состоит из элементов (elementa) греха, грешница по грешному своему происхождению, и будет равна уже той, то есть нашей субстанции, которую они, по грешности ее, не считают достойной Христа. Итак, нет никакой разницы в бесчестии, - измышляют ли те, кому нелюбезна наша материя, другую, более чистого вида, или признают ту же самую, то есть нашу, - потому что небесная никак не могла быть лучше. Ясное дело, мы читали: Первый человек из персти земной, второй человек - с неба (1 Кор. 15, 47). Это, впрочем, не относится к различию материи, но просто прежней земной субстанции (плоти первого человека, то есть Адама) апостол противопоставляет небесную от Духа субстанцию второго человека, то есть Христа. Именно поэтому он относит небесного человека к Духу, а не к плоти: отсюда ясно, что те, кого он сравнивает с Ним, в этой плоти земной становятся небесными благодаря Духу. Ведь если бы Христос и по плоти был небесным, то к Нему не приравнивались бы те, которые по плоти своей не небесны. Значит, если они, становясь небесными, как и Христос, носят земную субстанцию плоти, то этим еще раз подтверждается, что и Сам Христос был небесным во плоти земной, каковы те, кто приравнивается к Нему.

9. Добавим к этому следующее: то, что возникает из другого и в силу этого является иным по сравнению с тем, из чего возникло, не может быть иным до такой степени, чтобы не сохранить ничего от источника своего возникновения. Никакая материя не лишена свидетельства своего происхождения, даже если изменяется в новое качество. Во всяком случае, тело наше, - а что оно образовано из глины, это истина, которая проникла даже в предания язычников [20], - выдает свое происхождение из двух элементов: плотью - из земли, а кровью - из воды. Ибо, - хоть по свойствам оно будет иметь иной вид, а именно потому, что из одного сделалось другим, - что, в конце концов, есть кровь, как не красная жидкость? Что есть плоть, как не земля, принявшая определенные формы? Рассмотри отдельные свойства: мускулы подобны глыбам земли, кости - скалам, даже вокруг сосцов есть какие-то небольшие уплотнения; взгляни на крепкое сплетение жил - оно напоминает отростки корней, взгляни на густые разветвления сосудов - они словно извилины ручьев, на поросли пуха - они как мхи, волосы - словно стебли: наконец, само сокровенное хранилище костного мозга - словно рудоносные жилы плоти. Все эти знаки земного происхождения были и у Христа, и как раз они-то скрыли Его как Сына Божьего: ибо Его считали просто человеком, имеющим человеческое же тело.

Или вы укажите в Нем что-нибудь небесное, испрошенное у звезд Медведицы, у Плеяд или Гиад. Ибо все, что мы перечислили, свидетельствует в Нем о земной плоти, подобной нашей. Но ничего нового, ничего чужеродного я в Нем не замечаю. Вообще же люди удивлялись только словам и делам, учению и добродетели Христа как человека. Если бы замечалась в Нем какая-то телесная необычность, это также вызвало бы удивление. Но в Его земной плоти не было ничего примечательного; она лишь показывала, сколь достойны удивления прочие Его свойства, - ибо говорили: Откуда у Него это учение и эти чудеса? (Матф. 13, 54). Это говорили даже те, кто с презрением взирал на Его облик, настолько тело Его было лишено человеческого величия, не говоря уже о небесном блеске. Хотя и у нас пророки умалчивают о невзрачном Его облике, сами страсти и сами поношения говорят об этом: страсти, в частности, свидетельствуют о плоти человеческой, а поношения - о ее невзрачности [21]. Дерзнул бы кто-нибудь хоть кончиком ногтя поцарапать тело небесной красоты или оскорбить чело оплеванием, если бы оно не заслуживало этого? Что же ты называешь плоть небесной, не зная ни одного свидетельства небесного ее происхождения? Почему ты отрицаешь ее земную природу, доказательство чего налицо? Он голодал при дьяволе, жаждал при самаритянке, проливал слезы над Лазарем, трепетал пред смертью; ибо, говорит Он, плоть слаба (Матф. 26, 41; Марк. 14, 38). Наконец, Он пролил кровь Свою. Все это, полагаю, знаки небесные. Но как, спрашиваю еще раз, Он мог подвергнуться поношению и страданию, если бы в Его плоти сверкала хоть малая часть небесного величия? Из этого мы делаем вывод, что плоть Его не имела ничего небесного, ибо Он был доступен поношению и страданию.

10. Теперь я обращаюсь к другим, которые тоже себе на уме и утверждают, что плоть Христова душевна (animalis), потому что раз душа стала плотью, то и плоть стала душою, и как плоть душевна, так душа - плотская. И здесь тоже я доискиваюсь причин. Если Христос, чтобы спасти душу, принял эту душу в Себя, - ибо она не могла быть спасена иначе, как через Него, - то я не вижу причин, почему, облекшись плотью, Он должен был сделать и плоть эту душевной: как будто Он не мог спасти душу иначе, чем сделав ее плотской. Но если Он спасает наши души - не только не плотские, но и отделенные от плоти, то сколь легче было Ему спасти ту душу, которую Он принял Сам, хоть она и не была плотской! Далее, поскольку они полагают, что Христос пришел избавить не тело, но одну лишь душу, то крайне странно, прежде всего, что, намереваясь избавить одну только душу, Он сделал ее телом такого рода, которое и не собирался спасать. Затем, если Он намеревался освободить наши души с помощью той, которую принял, то эта последняя должна была уподобиться нашей, то есть принять нашу форму; а сколь бы таинственной по облику своему ни была наша душа, она во всяком случае не имеет плотского вида. Кроме того, если Он имел душу плотскую, Он не спас нашу душу, ибо наша душа не плотская. Далее, если Он спас не нашу душу, ибо спас душу плотскую, то нам не доставил ничего, потому что спас не нашу душу. Но та душа, которая не наша, и не должна была приуготовляться к спасению именно как душа плотская. Ведь она не подвергалась бы опасности, если бы не была наша, то есть неплотская. Однако хорошо известно, что она спасена. Значит, она не была плотской; и она была нашей, той, которую надлежало спасать, потому что ей грозила опасность. Итак, если во Христе душа не была плотской, то и плоть не могла быть душевной.

11. Теперь мы приступим к другому их доводу и рассмотрим, почему представляется, что Христос имел плотскую душу, если Он принял душевную плоть. Дело в том, говорят они, что Бог пожелал представить душу видимою для людей и сделал ее телом; а прежде она пребывала невидимой и по природе своей сама ничего не видела, даже саму себя, так как плоть ей мешала. Поэтому-де еще вопрос - рождена душа или нет, [смертна она, или нет] [22]. Для того, значит, душа во Христе стала телом, чтобы мы могли видеть ее при рождении и при смерти, а также (что гораздо важнее) при ее воскресении. Но как, однако, могло быть, что посредством плоти душа, которую нельзя было распознать из-за плоти же, являлась бы себе самой или нам, и, чтобы так являться всем, она становится тем, от чего была скрыта, то есть плотью? Значит, она приняла тьму, чтобы светить?

Итак, сначала нам нужно разобрать, должна ли была душа являться подобным образом, и представляют ли они ее совершенно невидимой до этого; далее, представляют ли они ее бестелесной или же имеющей какой-то род собственного тела.

Они хоть и называют ее невидимой, представляют ее телесной, но обладающей свойством невидимости. Ибо как может называться невидимым то, что не имеет в себе ничего невидимого? Но ведь она и существовать не может, не имея того, благодаря чему существует. Но поскольку она существует, то необходимо обладает тем, благодаря чему существует. А если она имеет нечто такое, благодаря чему существует, то это будет ее тело. Все, что существует, есть своего рода тело; бестелесно лишь то, что не существует [23]. Поэтому, раз душа имеет невидимое тело, Тот, Кто решил сделать ее видимой, поступил бы, вне сомнения, более достойно, сделав видимым в ней то, что считалось невидимым, ибо и здесь не приличествуют Богу ни обман, ни слабость; однако был обман, - если Он представил душу не тем, что она есть, и была слабость, - если Он не смог показать душу тем, что она есть.

Никто, желая показать человека, не надевает на него шлем или маску. А именно это сделалось с душой, если она, превратившись в плоть, приняла чужой облик. Но и если бы душа считалась бестелесной, так что была бы некой таинственной силой разума, а все, что есть душа, не было бы телом, - это точно так же не было бы невозможно для Бога и более сообразовалось бы с Его намерением представить душу в новом, телесном виде, отличном от общеизвестного и требующем уже другого представления; у Него была бы какая-то причина сделать душу видимой из невидимой, такой, что она давала бы основание для подобных вопросов, ибо в ней сохранилась бы человеческая плоть. Но Христос не мог быть зримым среди людей, если Он не был человеком. Поэтому верни Христу Его честность: если Он желал явиться как человек, то являл и душу человеческого свойства, - не делая ее плотской, но облекая ее плотью.

12. Допустим теперь, что душа открывается через плоть, если будет сохранено утверждение, что она вообще должна была каким-то образом обнаружиться, не будучи известна ни себе, ни нам. В последнем случае, впрочем, различение напрасно, - можно подумать, что мы существуем отдельно от души, в то время как все, что мы есть, и есть душа [24 ]. Одним словом, без души мы - ничто, даже не люди по названию, а просто трупы. Поэтому, если мы не знаем души, то и она себя не знает. Значит, остается исследовать лишь, действительно ли до такой степени душа не знала саму себя, что желала стать известной любым способом.

Природа души, я полагаю, наделена ощущением (sensualis). Поэтому нет ничего душевного без чувственного ощущения (sine sensu) и ничего чувствующего без души. И, - чтобы выразиться короче, - ощущение есть душа души. Стало быть, поскольку душа сообщает ощущение всему и сама чувствует не только свойства (qualitates), но и ощущения всего, кто сочтет вероятным, что с самого начала она не наделена ощущением самой себя (sensus sui) [25]? Откуда у нее знание того, что ей нужно в силу естественной необходимости, если ей неведомо собственное свойство судить о необходимом? Это, - я разумею знание себя (notitia sui), без чего никакая душа не смогла бы управлять собою, - можно распознать во всякой душе. Прежде всего это относится к человеку, единственному разумному существу, наиболее способному и предназначенному к обладанию душой, которая и делает его существом разумным, ибо сама она прежде всего разумна. Затем, как могла бы душа быть разумной, если сама она, делая человека разумным существом, не знает собственного разума (ratio) и не ведает о себе самой? Но она и знает как раз потому, что ей известны ее Создатель, Судья и ее собственное положение. Не учась еще о Боге, она произносит имя Божье; не узнав еще ничего о Суде Его, она объявляет, что препоручает себя Богу. Слыша только, что со смертью исчезает всякая надежда, она поминает умершего добрым или злым словом. Об этом полнее сказано в небольшой книге "О свидетельстве души", написанной нами. Впрочем, если бы душа от начала пребывала в неведении о самой себе, она и от Христа должна была бы узнать лишь то, какова она. Теперь же она узнала от Христа не облик свой, а свое спасение. Сын Божий сошел и принял душу не для того, чтобы душа познала себя во Христе, но чтобы познала Христа в себе. Ибо опасность грозит ей не от незнания себя самой, а от незнания Слова Божьего: В Нем, - говорит [апостол], - открылась вам жизнь (1 Иоан. 1, 2), а не душа, и так далее. Я пришел, - говорит Он, спасти душу (Лук. 9,56), - но Он не сказал "показать". Конечно, - если считать, что душа невидима, - мы не могли бы знать, как она рождается и умирает, если бы она не представлялась нам телесно (corporaliter). Это и будет то, что нам открыл Христос. Но и это Он открыл в Себе не иначе, чем в некоем Лазаре, у которого плоть не была душевной, а душа - плотской. Итак, что нам стало лучше известно о состоянии прежде неведомой души? Что в ней было такого невидимого, что требовало бы проявления через плоть?

13. Душа стала плотью, чтобы открыться. Но не стала ли и плоть душою, чтобы открылась плоть? Если душа стала плотью, это уже не душа, а плоть; если плоть стала душой, это уже не плоть, а душа. Стало быть, где плоть и где душа, там они взаимно превратились друг в друга. Но если они - ни то и ни другое, ибо каждая из них превращается в иное, - то получается ужасная нелепость: говоря о плоти, мы должны разуметь душу, а указывая на душу, считать ее плотью. Тогда всему грозит опасность быть принятым не за то, чем оно является, и утратить то, чем оно является, раз его воспринимают иначе и если называют не тем, чем оно является. Верность названий тождественна сохранению собственных свойств (proprietates). А когда изменяются качества, [предметы] обретают новые имена. К примеру, обожженная глина получает название черепка (testae) и не участвует более в имени прежнего рода, ибо не относится более к этому роду. Поэтому и душа Христа, сделавшись плотью, не может не быть тем, чем стала, и не может оставаться тем, чем была, потому именно, что стала чем-то другим. И поскольку мы привели очень ясный пример, воспользуемся им и дальше. Конечно, черепок из глины представляет собой только один предмет (corpus) и одно название, то есть название этого одного предмета. Он не может называться и черепком, и глиной, ибо он не есть то, чем был; а то, чем он не является, к нему более не относится. То же самое касается и души. Следовательно, и душа, сделавшись плотью, представляет собою субстанцию единовидную и плотную, то есть совершенно цельную и неделимую. Во Христе же мы находим душу и плоть, которые обозначаются простыми и неприкровенными именами, душа называется душою, а плоть - плотью. Никогда душа не называется плотью, а плоть - душою, ибо так они должны были бы называться, если бы существовало подобное [превратное] положение; напротив, Он Сам называл каждую субстанцию по отдельности, и всюду, конечно, сообразно различию двух свойств, - отдельно душу и отдельно плоть. В частности, Он говорит: Душа Моя скорбит смертельно (Матф. 26, 38) и еще: Хлеб, который отдам Я за спасение мира, есть плоть Моя (Иоан. 6, 51). Далее, если бы душа была плотью, то во Христе было бы одно-единственное: плотская душа, и она же - душевная плоть. Но поскольку Он разделяет их, то очевидно показывает, что они суть два вида - плоть и душа. Но если два, то уж не одно; а если не одно, то уж не может быть ни плотской души, ни душевной плоти. Ведь плотская душа и душевная плоть - это одно и то же. Тогда Ему пришлось бы иметь еще другую, особую, душу кроме той, которая была плотью, и объявить о другой плоти помимо той, которая была душой. Но если была у Него одна плоть и одна душа, и эта скорбела смертельно, а другая была хлебом за спасение мира, - тогда сохраняется число двух субстанций, различных в своем роде и исключающих единственный вид плотской души.

14. Но Христос, говорят они, представлял собою и ангела. На каком же основании? На том же, что и человека. Стало быть, одинакова и причина, по которой Христос представлял человека, и причина эта - спасение человека. А именно, Он сделал это для восстановления того, что погибло. Погиб человек, и нужно было восстановить человека. Но для принятия Христом вида ангельского никакой такой причины не было. Ибо если ангелы и осуждены на погибель, в огонь, уготованный дьяволу и ангелам его (Матф. 25, 41), - то никогда не обещалось им восстановление. Никакого повеления об освобождении ангелов Христос не получил от Отца. А того, чего Отец не обещал и не повелевал, Христос не мог и исполнить. Для чего же тогда принял Он природу ангельскую, если не для того, чтобы с помощью этого сильного союзника способствовать освобождению человека? Но разве Сын Божий не мог один освободить человека, совращенного одним-единственным змеем? Значит, у нас уже не один Бог и не один Спаситель, если спасение вершат двое и к тому же один нуждается в другом. Однако в том ли дело, чтобы Он освободил человека при содействии ангела? Почему же Он тогда снизошел для того, что намеревался свершить через ангела? Если через ангела, что же делал Он Сам? А если Сам, то что остается ангелу? Он наименован ангелом великого замысла, то есть вестником: но это название Его обязанности, а не природы. Ибо Он должен был возвестить миру великий замысел Отца, а именно, о восстановлении человека. Именно поэтому не должно считать Его таким же ангелом, каковы Гавриил и Михаил. Ибо и хозяин виноградника посылает сына своего к возделывателям, как и прислужников, чтобы истребовать плодов; однако сын не должен считаться одним из прислужников по той причине, что принимает на себя обязанность служителей. Поэтому я, наверное, предпочел бы сказать, что Сам Сын есть ангел, то есть вестник Отца, нежели то, что ангел пребывает в Сыне. Но поскольку и о Самом Сыне возвещено: Не много умалил Ты Его пред ангелами (Пс. 8, 6), - то как можно представить Его ангелом, так униженного пред ангелами, что Он становится человеком, как Сын человеческий и плотью и душою? Он - Дух Божий и сила Всевышнего (Лук. 1, 35), а потому нельзя считать Его ниже ангелов, ибо Он - Бог и Сын Божий. Стало быть, сколь сделался Он ниже ангелов, приняв природу человеческую, столь же не уступал им, будучи ангелом. Это могло бы согласоваться с мнением Эвиона, полагающего, что Иисус - просто человек, из одного семени Давидова, то есть не Сын Божий; разумеется, кое в чем Он славнее пророков, ибо в Нем, считает Эвион, обитал ангел, - подобно тому, как в Захарии. Но Христос никогда не произносил: И говорит мне ангел, рекущий во мне (ср. Зах. 1,14), - и не повторял даже обычные слова пророков: Так говорит Господь. Он Сам был Господом, лично, от Своей власти говорящим: Я говорю вам. К чему еще слова? Послушай Исайю, восклицающего: Не ангел, и не посланник, но Сам Господь спас их (ср. Ис. 63,8-9).

15. И Валентину, благодаря его преимуществу еретика, можно было измыслить духовную (spiritualis) плоть Христову. Кто не пожелал верить, что она человеческая, тот мог представлять ее чем угодно. Ибо (это следует заявить против всех подобных мнений): если плоть Христова не человеческая и не от человека произошла, то я не вижу, в какой субстанции пребывая, Сам Христос провозгласил Себя человеком и Сыном человеческим: А теперь вы хотите убить человека, сказавшего вам истину (Иоан 8, 40), - и: Сын человеческий есть господин и субботы (Лук. 6, 5; Матф. 12, 8). Это о Нем говорит Исайя: Человек скорбей и умеющий переносить недуги (53, 3); и Иеремия: Он - человек, и кто познал Его? (17, 9); и Даниил: И Он выше облак, как бы Сын человеческий (7, 13). Также и апостол Павел говорит: Посредник Бога и человеков, человек Христос Иисус (1 Тим. 2, 5). И еще Петр в Деяниях апостольских: Иисуса Назареянина, мужа, утвержденного вам от Бога (2, 22), - и, конечно, человека. Одного этого, в порядке судебного возражения (vice praescriptionis), - если бы ереси могли оставить свою любовь к спорам и хитрым уловкам, - должно было оказаться вполне довольно для признания, что Его плоть человеческая и произошла от человека, а не духовная, равно как не душевная, не звездная, не воображаемая. Ибо, как я прочел у кого-то из шайки Валентина, они не признают, что Христос наделен был земной и человеческой субстанцией, дабы не оказаться Господу ниже ангелов, которые не имели земной плоти. Затем, [они утверждают], что плоть, подобная нашей, должна была и родиться похожим образом, - не от Духа, не от Бога, а от желания мужа (ср. Иоан. 1, 13). И почему не от тленного, а от нетленного? И почему наша плоть, равная Его плоти, которая воскресла и была взята на небо, тотчас не берется туда же? Или почему Его плоть, равная нашей, одинаково не рассеивается в землю? Подобные вопросы задавали и язычники [26]. Неужто Сын Божий унижен до такой степени? А если Он воскрес в образе нашей надежды, почему с нами ничего такого не происходит? Эти вопросы у язычников понятны; но они понятны и у еретиков. Ибо в чем различие между ними, как не в том, что язычники веруют и не веруя, а еретики не веруют и веруя? Вот, например, они читают: Не много умалил Ты Его пред ангелами - и отрицают менее высокую субстанцию Христа, хоть Он и называет Себя червем, а не человеком (Пс. 21, 7), не имеющим ни вида, ни красоты (Ис. 53, 2); облик его невзрачен, презрен более, нежели у всех людей, человек скорбей и умеющий переносить недуги. Они признают человека, соединенного с Богом, и отвергают человека. Веруют в смертное, и утверждают, что смертное родилось из нетленного, - как будто тление есть нечто иное, нежели смерть. - "Но и наша плоть должна была тотчас воскресать". - Подожди: Христос не подавил еще недругов Своих, чтобы вместе с друзьями восторжествовать над недругами.

16. Кроме того, известный Александр [27], из страсти к мудрствованию, по складу еретического ума, выступает так, будто мы утверждаем, что Христос для того облекся в плоть земного достоинства, чтобы в Своем собственном Лице упразднить плоть греха. Если бы мы и говорили нечто подобное, то могли бы подкрепить наше суждение любым доводом, но только не таким безумием, как он полагает: будто мы считаем греховной саму плоть Христа, [якобы] упраздненную в Нем [за это]. Мы-то помним, что она восседает на Небе одесную Отца, и проповедуем, что она сойдет оттуда во всем величии Славы Отца. Поэтому мы так же не можем назвать ее упраздненной, как не можем назвать греховной; не было упразднено то, в чем не было обмана. Мы же настаиваем, что во Христе упразднена не плоть греха, а грех плоти, не материя была упразднена, а [свойство ее] природы, и не субстанция, а вина, - согласно авторитету апостола, говорящего: Упразднил грех во плоти (Римл. 8, 3; ср. 6, 6) [28]. Ибо и в другом месте он говорит, что Христос имел подобие плоти греха (там же), а вовсе не то, что Он принял подобие плоти, словно призрак тела, но не действительное тело. Под подобием же плоти греховной он предлагает разуметь не то, что сама плоть Христа греховна, но что она была тождественна плоти греховной по происхождению своему, а не по греху Адамову. На этом основании мы утверждаем, что во Христе была та плоть, природа которой в человеке греховна, и грех в ней был упразднен так, что во Христе безгрешным было то, что в человеке не безгрешно. Ибо если Христос, упраздняя грех плоти, пожелал бы упразднить его не в той плоти, которая была греховна по природе, это не отвечало бы ни намерению Его, ни славе. Ибо что великого - устранить родимое пятно во плоти лучшей и другой, то есть не греховной природы?

Итак, ты говоришь: если Христос облекся в нашу плоть, Его плоть была греховной. Не искажай смысла, который вполне ясен. Облекшись в нашу плоть, Христос сделал ее Своей; а сделав Своей, Он сделал ее безгрешной. Кроме того (это нужно сказать против всех, которые не считают, что во Христе была наша плоть, потому что она произошла не из семени мужа), надобно иметь в виду, что и сам Адам был облечен в эту плоть, возникшую не из семени мужа. Подобно тому, как земля была обращена в эту плоть без семени мужа, так и Слово Божье могло перейти в материю той же плоти без связующего начала (sine coagulo).

17. Но теперь, оставив Александра с его силлогизмами, которые он свивает в своих доказательствах, даже и с псалмами Валентина, которые он приводит с таким бесстыдством, словно они принадлежат великому автору, - обратим наше внимание на один вопрос: от Девы ли получил Христос Свою плоть, дабы - если Он принял субстанцию из человеческого источника - тем самым особенно стала ясна ее человеческая природа. Впрочем, уже по Его человеческому наименованию, по характеру Его свойств (de statu qualitatis), по смыслу Его действий и исходу страданий можно было не сомневаться в Его человеческой плоти. Но прежде всего следует изложить основание, в силу которого Сын Божий имел родиться от Девы. Внове должен был родиться Виновник Нового рождения, чем, как проповедовал Исайя, Господь хотел дать знамение. Что это за знамение? Вот, Дева во чреве приимет и родит Сына (Ис. 7,14). И вот Дева зачала и родила Эммануила, Бога с нами (Матф. 1,23). Человек рождается в Боге - вот новое рождение; в этом человеке родился Бог, приняв плоть древнего семени, но без участия самого этого семени - дабы преобразить ее новым семенем, то есть духовно (spiritualiter), и искупить, очистив от древней нечистоты. Но это новое, как и во всех случаях, наделено древним обликом, ибо в силу особого замысла Господь родился человеком от Девы. Земля была еще девственна, еще не вспахивалась и не засевалась; из нее, как мы узнали, человек был сделан Господом душою живою (Быт. 2, 7). И если говорится, что первый Адам из земли, то второму, или последнему Адаму, как сказал апостол (ср. 1 Кор. 15,45), поэтому тоже подобало родиться от Бога из земли, то есть из плоти, еще не раскрытой для рождения, в дух животворящий. И все же, - дабы до конца использовать пример имени Адамова, - почему апостол именует Христа Адамом, если Человечество Его было не земного достоинства? Но и тут разум подтверждает, что Бог освободил из плена образ и подобие Свое, плененные дьяволом, совершив ответное действие. Ибо в Еву, до тех пор деву, вкралось слово, причиняющее смерть; равно в деву должно было войти и Слово Божье, создающее жизнь, - дабы то, что через этот пол подверглось погибели, через тот же пол было направлено к спасению. Ева поверила змею; Мария поверила Гавриилу. Грех, который одна совершила, поверив, другая, поверив, загладила. - "Но Ева тогда не зачала во чреве своем от слова дьявола". - Нет, зачала. Ибо с тех пор слово дьявола было для нее семенем, чтобы рождала отвергнутое и рождала в скорби (ср. Быт. 3, 16). Родила она даже дьявола-братоубийцу [29]. Напротив, Мария произвела на свет Того, Который некогда имел спасти телесного брата и губителя Своего, Израиль. Стало быть, Бог ниспослал во чрево Слово Свое, благого брата, дабы стереть память о брате недобром. И Христу для спасения человека надлежало выйти оттуда [из греховного состояния плоти], куда вошел человек по осуждении своем.

18. Теперь, чтобы нам ответить попроще, скажем, что не подобало Сыну Божьему родиться из семени человеческого. Ведь если бы Он целиком был Сын человеческий, то не был бы Сыном Божьим и ни в чем не превосходил бы ни Соломона, ни Иону (ср. Матф. 12, 40-42), и о Нем нужно было бы судить согласно мнению Эвиона. Значит, раз Он уже был Сыном Божьим от семени Бога-Отца, то есть Духа, то Ему, чтобы стать и Сыном человеческим, нужно было только принять плоть от плоти человеческой, без семени мужа. Излишне было семя мужа для Того, Кто имел семя Божье. Поэтому, как Он мог иметь Отцом Бога без матери человеческой, - пока еще не родился от Девы, - точно так же, когда родился от Девы, мог иметь мать человеческую без отца человеческого. А именно Он есть человек, соединенный с Богом, как плоть человеческая с Духом Божьим, - плоть от человека, но без семени; Дух от Бога, и с семенем. Стало быть, если относительно Сына Божьего был тот замысел и намерение, чтобы Он произошел от Девы, то почему Он не принял от Девы тело, которое вынес из нее? Потому, что тело, которое он принял от Бога, другое, ибо Слово, говорят, стало плотью (Иоан. 1, 14). Но это слово [Писания] свидетельствует лишь о том, что сделалось плотью; а с другой стороны, нет никакой опасности, чтобы Слово, сделавшееся плотью, тотчас оказалось чем-то иным, а не Словом. Сделалось ли Слово плотью из плоти или из самого семени [30 ], - это пусть скажет нам Писание. Но раз Писание указывает лишь, чем оно сделалось, не указывая, из чего, - то этим склоняет к предположению, что сделалось это из чего-то другого, а не прямо из семени. А если не прямо из семени, но из другого, то уже отсюда сделай вывод, - есть ли иной, более достойный доверия, источник того, что Слово стало плотью, нежели [сама] плоть, в которую Оно и воплотилось. Ибо Сам Господь решительно (sententialiter) и определенно провозгласил: Что рождено во плоти, то есть плоть (Иоан. 3, 6), - потому именно, что от плоти рождено. Но если Он высказал это только о человеке, а не о Себе Самом, тогда, конечно, отрицай человечество Христа и заявляй, что это Его не касается. Но ведь Он тотчас добавил: А что рождено от Духа, то есть Дух (там же), - ибо Дух есть Бог и рожден от Бога. Если это относится к верующим в Него, то уж тем более относится к Нему Самому. Но если это относится к Нему, то почему не относится и сказанное выше? Если признаешь во Христе ту и другую субстанцию, и плотскую и духовную, то нельзя разделять эти слова и вторую часть относить к Нему Самому, а первую - ко всем прочим людям. Кроме того, если Он так же имел плоть, как и Дух, то, заявляя о свойстве этих двух субстанций, которыми Сам обладал, Он не мог отнести духовную субстанцию к Своему Духу и вместе с тем не отнести телесную к Своей плоти. Значит, раз Сам Он происходит от Духа Божьего, а Дух есть Бог, то и Сам Он есть Бог, от Бога рожденный, и Человек, порожденный во плоти от плоти человеческой.

19. Что же означает: Не от крови, не от желания плоти и не от желания мужа, но от Бога Он рожден (Иоан. 1, 13) [31 ]? Этой главой я как раз и воспользуюсь, когда изобличу ее исказителей. Они настаивают, что написано так: Не от крови, не от желания плоти, и не от мужа, но от Бога они рождены, - словно [апостол] имеет здесь в виду вышепоименованных верующих во Имя Его, дабы показать то тайное семя избранных и духовных, какое они принимают в себя [32]. Но как это может быть, если все, которые веруют во Имя Господне, рождаются по общему закону человеческого рождения - от крови, от плоти и от желания мужа, - и даже сам Валентин? Постольку должно быть единственное число, ибо написано об Одном Господе: И от Бога рожден, - и написано справедливо, ибо Христос есть Слово Божье, а со Словом - Дух Божий, а в Духе - Сила Божья и все, что принадлежит Богу. Хоть Он и есть плоть, но не от крови, не от плоти и желания мужа: ибо Слово стало плотью по желанию Бога. К плоти, конечно, а не к Слову относится отрицание обычного нашего рождения, ибо так имела родиться плоть, но не Слово.

Однако почему же [апостол], отрицая рождение от желания плоти, не отрицал рождения от субстанции плоти? Потому, что он, отрицая рождение от желания плоти, отверг не субстанцию плоти, но лишь участие семени, которое, как известно, есть жар крови; остывая, он превращается в сгусток женской крови. Ибо от закваски и в сыре проявляется [истинная] природа субстанции, то есть молока: оно сгущается при добавлении закваски. Стало быть, нам понятно, что [этими словами] отрицается лишь, что рождение Господа произошло вследствие соития (под ним и разумеется желание мужа и плоти), но не отрицается участие ложесн. А почему [апостол] так усиленно настаивает, что Он родился не от крови, не от желания плоти, или мужа, если не потому, что Он имел такую плоть, в рождении которой от соития никто и не подумал усомниться? Но, отрицая, далее, рождение от соития, он не отрицал рождение от плоти; напротив, он утверждал его, ибо не отрицал рождение от плоти так же, как отрицал рождение от соития. Спрашиваю вас: если Дух Божий низошел в ложесна не для того, чтобы участвовать во плоти, то для чего Он низошел туда? Ведь гораздо проще духовная плоть могла образоваться вне ложесн и без их участия, чем в них. В таком случае Он без причины сошел туда, откуда ничего не вынес. Но Он сошел в ложесна не без причины и, значит, нечто принял из них. Ибо если Он ничего из них не принял, то сошел в них бесцельно, - особенно если намеревался принять плоть такого свойства, которое чуждо ложеснам, то есть духовную.

20. Но какова же лукавость ваша, если вы стараетесь убрать даже слог "от" (ех), написанный в качестве предлога, и воспользоваться другим, который в таком виде не встречается в Священном Писании? "Через" (per) Деву, говорите вы, Он рожден, а не "от" Девы, и: "в" ложеснах, а не "от" ложесн, - ибо и ангел сказал Иосифу во сне: Что в Ней рождено, то от Духа Святого (Матф. 1,20); и не сказал: от Нее. Но ведь ясно, что если бы даже он употребил слова: от Нее, - то разумел бы все равно: в Ней, - ибо то, что было от Нее, было в Ней. Сообразно этому, стало быть, слова его "в Ней" и "от Нее" совпадают: ибо, что было в Ней, то было от Нее. Хорошо, впрочем, что тот же самый Матфей, излагая родословие Господа от Авраама до Марии, говорит: Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от которой рождается Христос (1, 16). Да и Павел предписывает молчать этим "грамматикам": Бог, - говорит он, - послал Сына Своего, ставшего от жены (Галат. 4, 4). Разве он говорит "через жену" или "в жене"?. А если он предпочел сказать "ставшего" (factus), так это слово выразительнее, чем "рожденного" (natus), ибо гораздо проще было бы ему сказать "рожденного". А говоря "ставшего", он указал на слова: Слово стало плотью (Иоан. 1, 14) и подтвердил реальность (veritas) плоти, ставшей от Девы. В этом случае покровительствуют нам и псалмы, но, конечно, не псалмы отступника, еретика и платоника Валентина, а святейшего и всеми признанного пророка Давида. Он воспевает Христа для нас, и через него Христос воспел Сам Себя. Вонми Христу и услышь Господа, говорящего с Богом-Отцом: Ибо Ты Тот, который извел Меня из чрева Матери Моей (Пс. 21, 10), - вот одно. Ты упование Мое от груди Матери Моей; на Тебя оставлен Я от чрева Ее (10-11) - вот другое. И от чрева Матери Моей Ты - Бог Мой (11) - вот третье.

Теперь разберем смысл этих слов. Ты извел Меня, - говорит Он, - из чрева. Но что исторгается, если не то, что прилежит ему, что связано и прикреплено к тому, из чего-ради разобщения - исторгается? А если Он не прилежал чреву, то как мог быть исторгнут? Если Тот, Кто был исторгнут, прилежал чреву, то как мог Он прилежать иначе, нежели как прилежа чреву через пуповину, то есть как бы через отросток той оболочки [плода], которой она связана с порождающим чревом? Ведь даже когда одно внешнее соединяется с другим внешним, то оно так сплачивается и срастается с тем, к чему прикрепилось, что при отторжении забирает с собой часть того тела, от которого отторгается, - как бы след расторгнутого единства и взаимодействия. Но о каких сосцах Матери Своей говорит Он? О тех, без сомнения, которые сосал. Пусть повивальные бабки, врачи и испытатели природы скажут о свойстве сосцов, - бывают ли истечения из них без того, чтобы ложесна не испытали муку рождения, - ибо только после этого кровь по венам из нижнего хранилища поднимается к груди и в результате самого этого перемещения претворяется в более питательную материю - молоко. Именно по этой причине во время беременности месячные кровотечения отсутствуют. Но если Слово стало плотью из Самого Себя, а не через общение с ложеснами, то они ничего не сотворили, ничего не произвели, ни в чем не страдали. Каким же образом они перелили свой источник в сосцы, которые могут изменить его, только получив? Но у них не могло быть крови для приуготовления молока, если не было самой причины для поступления этой крови, а именно - отторжения своей плоти. Что было необыкновенного в рождении Христа от Девы, - это ясно: именно лишь то, что Он родился от Девы по причине, которую мы узнали, и что Дева есть наше возрождение, ибо Она духовно освящена от всякой нечистоты через Христа, Который и Сам есть Дева по плоти, ибо рожден от плоти Девы.

21. Если, стало быть, они настаивают, что новизне этого рождения подобало, чтобы Слово Божье не стало плотью от семени мужа, как не стало ею и от плоти Девы, то почему бы всей этой новизне не состоять в том, чтобы плоть произошла от плоти, а не была рождена от семени? Пожалуй, я вступлю в более жаркую схватку. Вот, - говорит [пророк], - Дева приимет во чреве. Что же Она приимет? Конечно, Слово Божье, а не семя мужа, - и определенно для того, чтобы родить Сына. Ибо, - продолжает он, - и родит Сына. Значит, как Ей свойственно было принять, так же принадлежало Ей то, что Она родила, - хотя то, что Она приняла, Ей не принадлежало. Напротив, если Слово из Самого Себя стало плотью, тогда уж Оно Само Себя приняло и родило, и пророчество пусто. Ибо Дева не приняла и не родила, если не было ее плотью то, что Она родила от принятого Слова. Но умаляется ли здесь один только глас пророческий, или же еще и речение ангела, возвещающего Деве о принятии и рождении? Не умаляется ли уж и Писание - там, где возвещается о Матери Христа? Ибо как Она была Мать, если Он не был во чреве Ее? - "Однако из чрева Ее Он не принял ничего, что сделало Матерью Его Ту, во чреве Которой Он находился". - Но и плоть, чуждая [материнскому] чреву, не нуждается в упоминании о нем. Лишь та плоть может упоминать о чреве материнском, которая из этого чрева вышла. Далее, что родилось от себя самого, не есть плод чрева. Значит, пусть умолкнет Елизавета, носящая во чреве своем дитя - пророка, знавшего уже Господа своего, и к тому же сама исполненная Духа Святого [33 ]. Значит, без причины говорит она: И откуда это мне, что Матерь Господа Моего пришла ко мне? (Лук. 1, 43). Если Мария носила Иисуса во чреве не как Сына, а как чужое, то почему она [Елизавета] говорит: Благословен плод чрева Твоего (42)? Что это за плод чрева, который произошел не из чрева, который не имеет в нем корня и не принадлежит Той, Чье это чрево? И вообще, кто есть плод этого чрева? Христос. Не потому ли именно, что Сам Он есть цвет ветви, произросшей из корня Иессеева? Но корень Иессеев есть род Давидов; ветвь из корня есть Мария, происшедшая от Давида, цвет от ветви есть Сын Марии, именуемый Иисус Христос. Он будет и плодом, ибо цвет и есть плод: ибо благодаря цвету и из цвета всякий плод становится плодом. И что же? Они отказывают плоду в его цвете, цвету - в его ветви, ветви - в ее корне, дабы корень не мог через ветвь требовать своей собственности, происходящей от ветви: цвета и плода. Ибо исчисляются все поколения рода от последнего до первого, так что теперь уж им нужно бы знать, что плоть Христова прилежит не только плоти Марии, но и плоти Давида через Марию, и плоти Иессея через Давида. Поэтому Бог клянется Давиду возвести на трон Давидов этот плод от чресл Давидовых, то есть потомство плоти его (Пс. 131,11; Деян. 2, 30). Но если Он от чресл Давидовых, то тем более от чрева Марии, благодаря которому Он прилежал и к чреслам Давидовым.

22. Тогда пусть [наши противники] попробуют изгладить свидетельства демонов, взывавших к Иисусу как к Сыну Давида [34 ]; но свидетельства апостолов они не смогут устранить, если свидетельства демонов недостойны доверия. Прежде всего, сам Матфей, достовернейший повествователь Евангелия (ибо он был спутником Господа), не для иного чего начинает повествование свое словами: Книга родословия Иисуса Христа, Сына Давида, Сына Авраама, - как для того, чтобы вразумить нас о плотском происхождении Христа. Поскольку же род Его проистекает из этих начальных источников, и поколения постепенно восходят к рождению Христа, то что иное, как не плоть и Авраама и Давида, порождая отросток в потомстве своем, простирается до Самой Девы и приносит Христа, или, лучше сказать, Сам Христос происходит от Девы? Да и Павел, будучи учеником, наставником и свидетелем того же Евангелия, - ибо он тоже апостол Самого Христа [35], - утверждает, что Христос по плоти (по Своей, разумеется) происходит от семени Давидова (Римл. 1, 3; 2 Тим. 2, 8). Значит, от семени Давидова плоть Христа. Но если через плоть Марии Он происходит от семени Давидова, стало быть, происходит из плоти Марии, раз есть из семени Давидова. Переворачивай эти слова как угодно: или от плоти Марии то, что от семени Давидова, или от семени Давидова то, что от плоти Марии. Все это противоречие прекращает упомянутый апостол, определяя, что Христос есть семя Авраамово. Но если Авраамово, то тем более и Давидово, ибо Давид моложе. Тем же самым объясняет он и обетование благословения народов во имя Авраамово: И в семени твоем благословятся все народы (Быт. 12, 3). [Господь], - говорит он, - не сказал "в семенах", словно о многих "потомках", но о "семени", как об одном, которое есть Христос (Галат. 3, 8; 16). Но если мы читаем это и веруем в это, то какое свойство плоти мы должны и можем признать во Христе? Конечно, не иное, как свойство плоти Авраамовой, ибо Христос есть семя Авраамово; не иное, как Иессеевой, ибо Христос есть цвет от корня Иессеева; не иное, как Давидовой, ибо Христос есть плод из чресл Давидовых; не иное, как Марии: ибо Христос из чрева Марии есть. И, сверх всего и более всего, не иное, как свойство плоти Адамовой, ибо Христос есть Второй Адам. Вывод, стало быть, такой: или пусть они признают во Христе духовную плоть, которая при таком положении лишается во Христе субстанции; или пусть считают, что плоть Его не была духовной, ибо произошла не от ствола духовного. 23. А мы признаем исполнение пророческих слов Симеона, которые произнес он над Господом, тогда еще новорожденным младенцем: Вот, лежит Сей на падение и восстание многих в Израиле, и в знамение противоречивое (Лук. 2, 34). А вот знамение рождения Христа, согласно Исайе: Вот, Дева приимет во чреве и родит Сына. Стало быть, мы признаем знамение противоречивое, зачатие и рождение Девой Марией, о котором эти "академики" [36 ] говорят: "Она родила и не родила, Дева и не Дева"; пожалуй, и нам подошло бы сказать именно так, - если бы вообще об этом нужно было вести речь. Ибо, если Она родила от Своей плоти, то действительно родила; но поскольку не от семени мужа, то и не родила вовсе. Она Дева, ибо не знала мужа; но и не Дева, ибо родила [37 ]. Однако дело все же обстоит не таким образом, что Она родила и не родила, и что Та Дева, Которая не Дева, - потому именно, что Она - Мать по лону Своему. У нас нет ничего сомнительного, ничего такого, что обращено к двоякому толкованию. Свет - это свет, а тьма - тьма; "да" есть "да", а "нет" - "нет", а что сверх того, то от лукавого (Матф. 5, 37). Та родила, Которая родила. И если Дева зачала, то через рождение свое сделалась брачной, именно, по закону отверстого тела. При сем не было никакого различия, совершилось это допущенною или выпущенною мужескою силой, - все равно, ложесна открыл один и тот же пол. А ложесна - те самые, ради которых записано о других: Все мужеское, отверзающее ложесна, будет зваться освященным для Господа (Исх. 13, 2). Кто же поистине свят, как не Сын Божий? Кто в настоящем смысле отворил ложесна, как не Тот, Который разверз их, запертые? Впрочем, в браке они у всех разверзаются. И те ложесна разверсты были тем более, ибо крепче были заперты. И поэтому должно скорее называть Ее не Девой, чем Девой, ибо Она стала Матерью как бы вдруг, - прежде чем вступила в брак. И стоит ли еще говорить об этом, когда апостол на том же основании провозгласил, что Сын Божий произведен не от Девы, но от жены, признав брачное страдание разверстых ложесн Ее? Мы читали, конечно, у Иезекииля о телке, которая родила и не родила [38], но смотрите: не вас ли уже тогда указал в провидении Своем Дух Святой, спорящих о чреве Марии. Кроме того, иначе Он, против обычной Своей простоты, не провозгласил бы многозначно устами Исайи: приимет и родит.

24. Что же касается слов, которые Исайя обрушивает для осмеяния еретиков, и прежде всего: Горе тем, которые горькое называют сладким, а тьму - светом (5, 20), - то ими он указывает на тех, которые не сохраняют такие слова в собственном их значении; [он заботится], чтобы душою было лишь то, что называется ею, телом - лишь то, что им считают, и Бог лишь Тем, Которого проповедуют. Поэтому Господь, провидя [появление] Маркиона, говорит так: Я есмь Бог, и нет иного Бога кроме Меня (45, 5). И когда в другом месте Он говорит то же тем же самым образом: Прежде Меня Бога не было (46, 9), - то, думаю я, этим Он поражает какие-то генеалогии Валентиновых Эонов. А словами: Не от крови, не от плоти и желания мужа, но От Бога (Иоан. 1, 13) Он ответствует Эвиону. Равным образом слова: Если бы даже ангел с неба благовествовал вам иначе, чем мы благовествуем, да будет анафема (Галат. 1, 8) - обращены против хитросплетений Апеллесовой девицы Филумены. Определенно, что всякий, кто отрицает пришествие Христа во плоти, есть антихрист (ср. 1 Иоан. 4, 3). Тот же, кто называет плоть Его неприкровенным, прямым и простым именем ее природы, тот поражает всех спорщиков о ней. Равно и тот, кто определяет и Самого Христа единым, потрясает поучающих о многовидности Христа. Ибо одного они представляют Христом, а другого - [человеком] Иисусом; одного - ускользающим из средины толпы, другого - схваченным ею, одного - в уединении на горе, среди облаков, славного пред тремя судьями, другого - податливым и невзрачным, одного - являющим величие духа, другого - трепещущим, и, наконец, этого - страдающим, а того - воскресающим. Поэтому они говорят, что и собственное их воскресение будет уже в другом теле [39 ]. Но хорошо, что с небес приидет Тот же Самый (Деян. 1, 11), Который пострадал, и всем явится Тот же, Который воскрес. И увидят и узнают Его те, которые распяли Его [40], - узнают, несомненно, ту самую плоть, против которой свирепствовали и без которой Он не мог бы ни явиться, ни быть узнан. Поэтому пусть покраснеют и те, кто утверждает, что на небесах восседает бесчувственная плоть, подобная вместилищу, которое покинул Христос, или там находятся единовидные плоть и душа, или только душа, но уже вовсе без плоти.

25. Впрочем, о настоящем предмете сказано достаточно. Ибо, я полагаю, уже выстроено доказательство того, что плоть во Христе - человеческая и рождена от Девы. Можно было бы ограничиться и простым разъяснением этого, не вступая в состязание с различными противными мнениями. Но все же мы возбудили и это состязание, в изобилии приведя аргументы наших противников и те места из Писания, которыми они пользуются, - дабы тем, что мы доказали, установить вопреки всем еретикам, какова была плоть Христа, и откуда она, и какою она не была. Но поскольку в заключении, как и в общем введении, речь идет о воскресении нашей плоти (которое мы намерены отстаивать в другой книге), то пусть здесь оно найдет свое приуготовление, - ибо уже ясно, каково было то, что воскресло во Христе.

1) Имеются в виду Маркион, Апеллес и Валентин. См. также прим. 44 к трактату "О прескрипции...".

2) Отсюда - "докетизм"; это, собственно, не определенное учение или секта, а собирательное обозначение мнений, согласно которым плоть, а следовательно, и страсти Христа были не реальными, а "кажущимися", "мнимыми". Подобные взгляды появились уже в апостольские времена (см. 1 Иоан. 4,2; 5,6; 2 Иоан. 7), Первыми докетистами можно считать Симона Мага и Керинфа (см. Ириней. Против ересей 1 23-26; III 3; 28). В той или иной мере к докетизму склонялись все крупные гностики, эвиониты и пр.

3) См. Лук. 1,26 сл.

4) См. Ис. 7,13-14.

5) Т.е. без пророчеств. Благовещения и т.д.

6) См. Лук. 2,1 ел.; Матф. 2,1-12.

7) См. Матф. 2,17-18; Иер. 31,15.

8) См. Лук. 2,25 сл.

9) Анна. См. Лук. 2,36 cл.

10) См. Марк. 1 1; IV 4; Прескр. 30.

11) В трактате "О прескрипции...".

12) Cм. Быт. 18,4; 19,15 ел.; 32,22 сл.

13) Т. e. нечто призрачное и нереальное.

14) См. Быт. 18,1 сл.

15) См. Марк. IV 19.

16) Неверно. См. Лук. 2,19, 51; Иоан. 19,25.

17) Видимо, доска для игры в кости.

18) См. Душ. 23; Воскр. 5.

19) Утрачена. См. прим. 13 к трактату "О прескрипции...".

20) Рассказ о творении человека из глины впервые встречается, видимо, в шумерской мифологии. Но сомнительно, чтобы Тертуллиан был с ней знаком. Скорее всего, он имеет в виду миф о Прометее, который вылепил первых людей из земли и воды (см. Аполлодор. Библиотека 1 7,1; Овидий. Метаморфозы 1 81 сл.).

21) Ср. Идол. 18. Эти суждения о некрасивом облике Христа, вероятно, подразумевают Его мученический облик во время Страстей. Между тем многие отцы церкви считали Его облик красивым, полагая, что иначе Он не мог бы иметь такой личной притягательной силы для простых людей. Так, Иероним (Письма, 65,8; PL 22,627) замечает: "Если бы в Его облике и взоре не было чего-то небесного, никогда апостолы тут же не последовали бы за Ним, а те, которые пришли схватить Его, не поразились бы".

22) Эти последние слова, отсутствующие в ряде рукописей и Ed. princ., не помещает и Oehi.

23) Ср. Герм. 35. Аутентичное стоическое положение: бестелесное (пространство, время, пустота и смысловые предметности) существует в несобственном смысле, "как бы" существует (см. SVF II 329; Секст Эмпирик. Против ученых VIII 263; Х 218; Сенека. Письма 58,15 и др.).

24) См. прим. 3 к трактату "О свидетельстве души".

25) См. прим. 9 к трактату "О свидетельстве души".

26) Ср. Ориген. Против Цельса V 14; Лактанций. Божественные установления IV 22.

27) Александр - видимо, гностик школы Валентина; известен только из данного упоминания.

28) Тертуллиан неверно переводит Римл. 8,3; греческий текст и перевод Иеронима дают: "осудил грех во плоти".

29) Т.е. Каина. Сравнение Евы и Марии почти в тех же словах - у Юстина (Диалог с Трифоном иудеем 100) и Иринея (Против ересей III 22,4; V 19,1).

30) Здесь и ниже следуем чтению ряда рукописей: ex semine ipso вместо чтения Rig. - Oehi.: ex semetipso ("из самого себя").

31) В критических изданиях Н.З. отмечено как версия самого Тертуллиана. Любопытно, что ту же версию приводит и Августин (Исповедь VII 9,14); не исключено и даже весьма вероятно, что они пользовались одним и тем же текстом (или переводом). Общепринятое чтение как раз обратное: "они рождены" - т.е. верующие во Христа.

32) См. Валент. 25.

33) См. Лук. 1,41.

34) Возможно, имеются в виду Лук. 8,28 сл. и подобные места. Но бесы никогда не называли Христа "Сыном Давидовым"; не исключено (хотя и удивительно!), что Тертуллиан путает Лук. 8,28 с Матф. 15,22.

35) Павел не принадлежал к числу 12 апостолов, призванных Самим Христом.

36) В смысле "скептики". Возможно, намек на скептицизм Средней и Новой Академии (III - II вв. д. X.).

37) Non Virgo quantum a partu. Здесь и ниже Тертуллиан допускает ошибку с точки зрения позднейшей католической догматики. Да и в первые века патристики только он отстаивал это мнение. Крупнейшие авторитеты - Климент Александрийский, Ориген, Григорий Нисский, Иоанн Хрисостом, Иероним и др. - были склонны признавать непорочность и зачатия, и рождения Христа. Правда, это положение не сразу обрело статус догмата. Первые шаги были сделаны на Эфесском 431 г. Вселенском соборе. По решению Латеранского 649 г. собора Дева Мария считалась непорочной и после рождения Христа.

38) Эти слова отсутствуют в кн. Иезекииля. Возможно, они присутствовали в других ее вариантах, но затем были исключены. Епифаний (Против ересей 30,30) приводит их в связи с учением эвионитов. Не исключено, что Тертуллиан ошибся и имел в виду место из кн. Иова (21,10).

39) См. выше, прим. 2, а также прим. 24 к трактату "О прескрипции...".

40) См. Зах. 12,10; Иоан. 19,37.


К язычникам (Ad Nationes)

1. Неведение ваше говорит само за себя, ведь с его помощью вы пытаетесь защищать несправедливость - и тем самым ее обличаете. Ибо все те, которые прежде вместе с вами не знали и вместе с вами ненавидели, лишь только им удалось узнать, перестают ненавидеть, потому что перестают не знать. Напротив, они сами делаются тем, что ненавидели, и начинают ненавидеть то, чем были. Вы стонете, что число христиан постоянно возрастает, вы вопите, что государство в осаде, что христиане находятся повсюду - на полях, в крепостях, в домах. Вы скорбите, как о чувствительной потере, о том, что и мужчины, и женщины любого возраста и любого состояния переходят к нам. Но вам и в голову не приходит, что тут может скрываться некое благо. Куда вам догадаться, в чем тут дело, ведь вы не хотите ближе нас узнать. Сама человеческая любознательность замерла в вас. Вам прямо-таки нравится не знать то, знание чего доставило бы иному наслаждение. Вы предпочитаете не знать, потому что уже ненавидите, как будто знаете наверняка, что не будете ненавидеть, если узнаете. Но если для ненависти не будет никакого основания, то кажется, что вам, разумеется, было бы лучше отказаться от прежней несправедливости. Если же обвинение подтвердится, ненависть от этого ничего не потеряет. Напротив, она еще более возрастет благодаря сознанию своей справедливости. Ведь тогда уже не будет стыдно оттого, что надо исправляться, и не будет досадно оттого, что надо извиняться. Мне хорошо известно, каким возражением вы обыкновенно встречаете свидетельства нашей многочисленности. Вы говорите, что не следует считать что-либо благом только потому, что оно многих прельщает и привлекает к себе. Да, я знаю, что дух уклоняется и на сторону зла. Сколько таких, которые отступают от достойной жизни! Сколько таких, которые переходят на сторону зла! Многие - по доброй воле, большинство же - по крайности обстоятельств. Но это - сравнение неподобного. Ибо представление о зле настолько у всех одинаково, что даже сами преступники, переходя на сторону зла и оставляя добро, вступая на путь порока, не дерзают защищать зло, словно это добро. Позорного они боятся, безбожного стыдятся. Вообще они действуют исподтишка и избегают привлекать к себе внимание, а будучи пойманы, трепещут. Будучи обвиняемы, они отпираются, и даже под пыткой сознаются с трудом и не всегда, а будучи осуждены, - сетуют. Они не останавливаются даже перед порицанием своего естества, а свой переход от невинности к злой воле приписывают или звездам или судьбе. Они желали бы от всего этого отмежеваться, поскольку не могут отрицать, что это - зло. Но делают ли что-нибудь подобное христиане? Никому из них не стыдно: никто из них ни в чем не раскаивается, разве только в прошлом. Если христианина порицают, он прославляется. Если его ведут в суд, он не сопротивляется. Если его обвиняют, он не защищается. Если его допрашивают, он сознается. Если его осудят, он прославится. Что же это за зло, в котором отсутствует сама природа зла?

2. Да вы и сами судите христиан вовсе не так, как судите злодеев. Ибо схваченных преступников вы пытками принуждаете сознаться, если они отрицают свои проступки; а христиан, добровольно сознавшихся, вы подвергаете пыткам, чтобы они отреклись. Какая извращенность - противодействовать признанию, идти против самого предназначения пыток, принуждать виновного уходить безнаказанным, отрекаться против воли! Вы, поборники достижения истины любой ценой, только от нас одних требуете вы лжи, принуждая нас говорить, что мы не то, что есть на самом деле! Вы, я думаю, не хотите, чтобы мы были злодеями, и потому делаете все, чтобы освободить нас от имени христиан. Действительно, других людей вы растягиваете на дыбах и мучите, когда они отрицают то, в чем их обвиняют. Но им, если они отрекаются, вы не верите; нам же, если мы отрекаемся, вы тотчас верите. Если вы убеждены, что мы величайшие преступники, то почему в этом вы поступаете с нами не так, как с прочими преступниками? Я говорю не о том, что вы не допускаете ни обвинения, ни защиты (вы ведь неспроста осуждаете нас без обвинения и защиты), но вот, например, если судят человекоубийцу, то дело завершается или дознание считается оконченным не тотчас после того, как он сознается в человекоубийстве. Ведь и тому, кто сознался, вы верите не сразу, а стараетесь узнать, кроме того, и то, что из этого вытекает: сколько совершил он убийств? какими орудиями? где? ради какой выгоды? с какими сообщниками и укрывателями? И все для того, чтобы ничто из содеянного злым человеком не осталось в тайне, и чтобы ничего не было упущено для принятия справедливого решения.

Но о нас, которых вы обвиняете в величайших и бессчетных преступлениях, вы составляете приговоры самые краткие и самые поверхностные. Представляется, что вы либо не хотите выставить обвинения по всем правилам против тех, кого любой ценой желаете погубить, либо считаете, что не следует расследовать то, что вам известно. Но еще чудовищнее, что вы принуждаете отрекаться тех, о которых имеете достоверные сведения. Кроме того, как полезно было бы для вашей ненависти, если бы вы постарались, следуя отвергнутой вами форме судебного разбирательства, добиться не отречения, не того, чтобы освободить тех, которых вы ненавидите, но их признаний в различных преступлениях! Ваша вражда получит полное удовлетворение от увеличения наказаний, когда будет установлено, сколько каждым справлено пресловутых пиров, сколько совершено прелюбодеяний во мраке. Поэтому следует усилить розыски этого рода людей, вполне заслуживающих уничтожения; следствие должно распространяться и на пособников с сообщниками. Пусть приведут и детоубийц, и поваров, и самих собак-сводниц, и тогда дело разъяснится полностью. А как бы возросло удовольствие от зрелищ! С какой охотой пошли бы люди в цирк, если бы там должен был сражаться со зверями человек, пожравший сотню детей! Ибо если о нас говорят столь ужасные и чудовищные вещи, то нужно же пролить на них свет, чтобы не казались они невероятными и чтобы не охладела общественная ненависть к нам. Однако многие теряют веру в это, из уважения к природе, которая воспретила людям как употребление себе подобных в пищу, так и совокупление с животными.

3. Тщательнейшие и неутомимейшие следователи в отношении других, куда менее значительных преступлений, вы забываете свою тщательность по отношению к столь ужасным и превосходящим всякое нечестие преступлениям, и не принимаете признаний, которых всегда так недостает судьям, как и не проводите настоящего следствия, которое обвинители всегда должны принимать во внимание. Из этого следует, что против нас выставляется обвинение не в каком-либо преступлении, а в самом нашем имени. Разумеется, если бы были известны действительные преступления, то осуждению сопутствовали бы их названия. Тогда о нас объявляли бы так: этого человекоубийцу, или кровосмесителя, или виновного в чем-либо другом, в чем нас обвиняют, определено ввергнуть в темницу, распять, бросить зверям. Но в ваших приговорах упоминается только то, что получено признание христианина. Итак, здесь не указано никакого преступления, разве только считать преступлением само имя. И действительно, имя есть истинная причина вашей ненависти к нам. Итак, обвиняется имя, на которое, пользуясь вашим незнанием, и нападает некая тайная сила. Поэтому вы не хотите знать то, относительно чего убеждены, что вы этого наверняка не знаете, а поскольку вы не верите тому, что не доказано, то, чтобы это не было легко опровергнуто, вы ничего не хотите расследовать, для того чтобы, ссылаясь на преступления, наказывать враждебное вам имя. Вот нас и принуждают отрекаться, чтобы лишить нас нашего имени. Когда же мы отрекаемся, с нас снимают все обвинения без всякого наказания за совершенное. И вот мы уже не кровопийцы и не развратники только потому, что оставили наше имя. Но так как в своем месте рассматривается основание, на которое вы опираетесь, обвиняя нас в этих преступлениях, то теперь скажите, а в чем вина имени, какой его недостаток и вред? Ибо обвинению вашему дается отвод: нельзя обвинять в таких преступлениях, которые не определены законом, не подтверждены уликами и не указаны в постановлении суда. Я признаю кого-либо преступником, если его дело доложено судье и проведено судебное расследование по нему, причем разбирательство сопровождается состязанием сторон, в котором устанавливается злой умысел.

Итак, я полагаю, что если и можно обвинять имена и слова, то разве только за то, что они оскорбляют слух неблагозвучием, либо предвещают несчастье, либо оскорбляют своим бесстыдством или выражают что-либо иначе, чем прилично говорящему или приятно слушающему. Таковы провинности слов или имен - точно так же, как варваризмы, солецизмы и нескладные обороты образуют недостаток речи. Христианское же имя, как показывает его значение, происходит от "помазания". Но так как вы неправильно называете нас "хрестианами" (ведь вы отнюдь не уверены даже в произношении имени нашего), то оно происходит также от приятности или доброты. Вы осуждаете в людях невинных и невинное имя наше, не тяжелое для языка, не грубое для слуха, не зловещее для человека, не враждебное для отечества, но - и греческое, как многие другие, и благозвучное, и приятное по своему значению. А имена должно наказывать, уж конечно, не мечом, не крестом, не зверями.

4. Но вы говорите также, что секта наказывается за имя своего основателя. Действительно, существует хороший и общераспространенный обычай называть секту именем ее основателя. Так, по именам своих основателей философы называются пифагорейцами и платониками, врачи - эрасистратовцами, грамматики - аристарховцами. Итак, если секта плоха, потому что плох основатель ее, то она наказывается, как отпрыск худого имени. Однако такое предположение безосновательно. Чтобы узнать секту, следует узнать основателя прежде, чем судить об основателе по секте. Но теперь вы, не зная секты, потому что не знаете основателя, или не осуждая основателя, потому что не осуждаете секты, напираете на одно только имя, как бы имея в нем секту и основателя, которых вы совершенно не знаете. Однако философам позволено свободно уходить от вас и вступать в секты, беспрепятственно принимая имена их основателей, и никто их не ненавидит, хотя они открыто и публично изливают всю желчь своего красноречия против ваших нравов, обычаев, одежды и всего образа жизни. При этом они презирают законы и не обращают внимания на лица и некоторые из них безнаказанно пользуются своей свободой против самих императоров. Но, конечно, философы только стремятся к истине, особенно недоступной в этом веке, христиане же владеют ею. И вот, владеющий истиной вызывает большую неприязнь, поскольку тот, кто еще только стремится к ней, способен лишь на насмешки, а тот, кто ею владеет, ее защищает. Так, Сократ был осужден потому, что приблизился к истине, ниспровергая ваших богов. Хотя на земле тогда еще не было имени христианского. однако истина всегда осуждалась. А ведь вы не будете отрицать в нем мудрости, так как об этом засвидетельствовал даже ваш Пифийский оракул. "Сократ мудрейший из людей", - сказал он. Истина победила Аполлона, и вот он сам возвестил против себя. Ибо он сам признался, что он не Бог, признав мудрейшим того, который отрицал богов. Но вы не считаете его мудрым. потому что он отрицал богов, между тем как он потому и мудр, что отрицал богов. Вы и про нас, бывает, говорите так: "Хороший человек Луций Титий, но вот только христианин"; или: "Я удивляюсь, что Гай Сей, серьезный человек, сделался христианином" . По ослепленности глупостью хвалят то, что знают, порицают то, чего не знают, и то, что знают, порочат тем, чего не знают. Никому из вас не приходит в голову мысль о том, не потому ли кто-то добр или мудр, что он христианин, или потому он и христианин, что мудр и добр, хотя разумнее судить о неизвестном по известному, чем об известном по неизвестному. Одних удивляет, что те, которых раньше они знали за людей пустых, низких, бесчестных, вдруг исправились, и все-таки они склонны скорее удивляться, чем подражать. Другие с таким упорством ополчаются против христиан, что жертвуют даже выгодами, которые могли бы иметь от общения с ними. Я знаю двух мужей, которые прежде чрезвычайно пеклись о поведении своих жен и с тревогой прислушивались даже к царапанью мышей в их спальнях. Так вот, эти мужья, узнав причину нового рвения и необыкновенного плена своих жен, даровали им полную свободу - перестали их ревновать, предпочитая быть мужьями скорее блудниц, чем христианок. Себе самим они позволили перемениться в сторону зла, а женам исправиться не позволили. Отец лишает сына наследства, хотя теперь его не в чем упрекнуть. Господин заключает в тюрьму раба своего, которого прежде считал необходимым для себя. Стоит только человеку узнать христианина, как он сразу видит в нем преступника. Однако учение наше являет собой одно лишь добро, и мы ничем другим не обнаруживаем себя, как своей добротой. Но разве не так же проявляет себя зло - у злодеев? Или только мы одни, вопреки законам природы, называемся злодеями за свое добро? Ибо какое знамя носим мы пред собою, кроме высочайшей мудрости, благодаря которой мы не поклоняемся хрупким делам рук человеческих, кроме умеренности, благодаря которой мы воздерживаемся от чужого, кроме скромности, которую мы не бесчестим даже глазами, кроме сострадательности, благодаря которой принимаем участие в бедных, кроме самой истины, из-за которой страдаем, кроме самой свободы, за которую умеем умирать? Кто хочет узнать, что за люди христиане, должен прибегнуть к этим свидетелям.

5. Что касается ваших утверждений, что христиане - люди самые низкие и подлые вследствие их жадности, склонности к роскоши и бесчестности, то мы не будем отрицать, что среди нас есть и такие. Но для защиты нашего имени достаточно было бы и того, чтобы не все мы были таковы, чтобы не большинство нас было таково. На всяком теле, будь оно сколь угодно беспорочно и чисто, непременно появится родимое пятно, вырастет бородавка, высьшят веснушки. Самая ясная погода не очищает небо настолько, чтобы на нем не осталось ни клочка облака. Пускай даже на лбу, наиболее бросающейся в глаза части тела, появилось небольшое пятно, но ведь все остальное в целом остается чистым. И небольшое зло является свидетельством доброты всего остального. Поэтому, утверждая, что некоторые из нас плохи, вы тем самым доказываете, что не все христиане таковы. Произведите тщательное следствие над нашей сектой, которой приписываются различные пороки. Когда кто-либо из нас оказывается неправ, то вы же сами говорите: почему он не отдает долга, когда христиане бескорыстны? Почему он жесток, когда христиане мягкосердечны? Конечно, вы этим свидетельствуете, что христиане не таковы, ведь вы упрекаете этих людей как раз в том, что они, будучи христианами, таковы. Велико различие между преступлением и именем, между мнением и истиной. В самой природе имени заложено различие между названием вещи и ее существованием (dici et esse). Так, сколько людей носят имя философов, хоть и не исполняют закона философии? Все люди называются по имени своих занятий, однако кто не оправдывает их делом, порочит истину словесной видимостью. Имя не может тотчас придать существование называемому, и когда существования нет, имя оказывается ложным, обманывающим тех, которые приписывают ему сам предмет, в то время как оно зависит от предмета. Однако такого рода люди не приходят к нам и не имеют с нами общения, а через свои пороки снова делаются вашими, потому что мы не вступаем в общение даже с теми, которых ваше насилие или жестокость довели до отречения. А ведь к нам скорее допускались бы невольные изменники учения, нежели добровольные. Но между тем вы без основания называете христианами людей, от которых отрекаются сами христиане, которые не умеют отрекаться.

6. Всякий раз как совесть ваша, тайный свидетель вашего незнания, бывает смущена и угнетена этими нашими доказательствами и возражениями, которые выставляет от себя сама истина, - вы что есть духу бежите в свое убежище, а именно под защиту законов. Конечно, вы не преследовали бы нашей секты, если бы этого не требовали законодатели! Что же воспрепятствовало самим исполнителям законов твердо держаться правил судопроизводства? Ведь за все преступления, преследуемые и караемые законами, кроме наших, наказание налагается не прежде, чем будет произведено следствие. Например, даже если дело касается убийцы или прелюбодея, все равно разбираются в характере содеянного, хотя всем известно, что это за преступления. Христианина наказывают законы. Если какое-либо преступление совершено христианином, то оно должно быть открыто: никакой закон не воспрещает производить расследование, которое идет даже на пользу законам. Ибо каким образом ты будешь соблюдать закон, остерегаясь того, что им запрещается, когда вследствие незнания ты лишен четкого представления о том, что именно ты должен соблюдать? Всякий закон сознается как справедливый не сам по себе, а благодаря тем, от кого он требует повиновения. Но подозрителен тот закон, который уклоняется от проверки. Поэтому законы против христиан вы до тех пор будете считать справедливыми, достойными уважения и исполнения, пока не узнаете то, что они преследуют. Когда же вы это узнаете, они окажутся в высшей степени несправедливыми и заслуженно будут отвергнуты с их мечами, крестами и львами: нельзя ведь уважать несправедливый закон. Я же полагаю, что справедливость некоторых ваших законов сомнительна, так как вы ежедневно умеряете их суровость и ограничиваете их бездарность новыми поправками и постановлениями.

7. Но откуда в таком случае, говорите вы, могла взяться о вас такая молва, которой, судя по всему, оказалось достаточно законодателям? Но, спрошу я вас, какова порука или им тогда или вам теперь относительно ее достоверности? Да, молва существует. Но не эта ли молва есть "зло, быстрее которого нет ничего"? Однако почему же это зло, если бы она всегда бывала истинна? Не лжива ли она? Чаще всего она не отступает от склонности ко лжи даже и тогда, когда сообщает истину. Хотя в последнем случае молва не присоединяет лжи к истине, однако она эту истину преувеличивает, преуменьшает, прихотливо преобразует. Почему? Потому что это ей необходимо. Она существует только до тех пор, пока выдумывает. Она живет, пока не объявит о чем-либо. После этого она гибнет и, как бы исполнив долг вестницы, исчезает. Соответственно этому молва все всегда указывает определенно и точно. Ведь никто не говорит, например: "Утверждают, что это случилось в Риме", или: "Есть слух, что он получил провинцию". Но всегда говорят: "Он получил провинцию" и: "Это случилось в Риме". Кроме одного лишь сомневающегося в своих словах никто не ссылается на молву, потому что всякий уверен, что он знает, а не мнит. Никто не верит молве, кроме глупого, потому что мудрый не верит неверному. Молва, как бы широко она ни была распространена, всякий раз, несомненно, исходит из одних уст, а потом мало-помалу распространяется посредством других языков и ушей, и первоначальный незначительный ее источник заглушается сплошным шумом общего говора, так что никто не задумывается о том, не ложь ли была посеяна теми первыми устами. А это часто случается - или по врожденной склонности к зависти, или по беспричинной подозрительности, или просто по страсти измышлять. Но хорошо, что время открывает все, как об этом свидетельствуют ваши изречения, пословицы и сама природа, которая так устроена, что ничто не скрывается, даже и то, о чем молва не возвестила.

Смотрите, что за диковинный закон выставили вы против нас. Некогда закон этот нас обвинил, немалое протекшее с тех пор время подкрепило обвинение и довело его до достоверности, но доказать выдвинутые обвинения так и не удалось. При императоре Августе имя Христа появилось, при Тиберии учение Его засияло, при Нероне распространилось гонение на христиан, так что вам стоило бы задуматься о личности гонителя. Если этот император благочестив, то нечестивы христиане. Если он справедлив, невинен, то несправедливы и виновны христиане. Если он не враг общества, то враги общества мы. Каковы мы, это показал сам гонитель наш, который наказывал, конечно, то, что противостояло ему. И хотя все законы Нерона уничтожены, этот один остался - очевидно, потому, что он справедлив и непохож на своего автора.

Итак, мы существуем пока еще менее 250 лет . В это время было столько злодеев, столько удостоившихся вечности крестов, столько умерщвленных детей, столько залитых кровью хлебов, столько ниспровержений светильников, столько прелюбодеяний, и однако доселе о христианах доносится одна только молва. Разумеется, эта молва имеет прочное основание в извращенности человеческого ума: она успешнее производит действие в людях грубых и жестоких. Ибо чем более они расположены ко злу, тем более способны верить ему. Вообще они легче верят вымышленному злу, чем действительному добру. Если бы, однако, несправедливость оставила в вас место благоразумию, то, конечно, справедливость при исследовании достоверности молвы потребовала бы обратить внимание на то, кто мог быть источником ее распространения в народе, а потом и во всем мире. Я полагаю, что таким источником не могли быть сами христиане, так как и по букве и по духу всех таинств в них обязателен обет молчания. Но тем более такого обета молчания требуют те таинства, которые, будучи разглашены, не избежали бы скорого наказания по человеческому суду. Значит, если не сами христиане это объявляют о себе, то посторонние люди. Спрашиваю вас: откуда знают это посторонние люди, когда даже законные и дозволенные таинства опасаются всякого стороннего свидетеля? Уж не допускают ли таких свидетелей недозволенные таинства? Но посторонним более свойственно незнание и вымыслы. Или узнать тайны помогло любопытство домочадцев, подглядывавших через щели и скважины? Но когда это домочадцы выдавали вам своих господ? Разве они не стали бы на нас с готовностью доносить, если бы жестокость наших деяний была такова, что справедливое возмущение нами с легкостью рвало бы узы дружбы? Да и не могло быть скрыто то, от чего содрогается разум, мутится зрение.

Это удивительно, равно как и то, что один, повинуясь своему нетерпению, поспешил донести и не пожелал это доказать, а другой, услышав, не приложил усилий к тому, чтобы увидеть это. Ведь одинаковая была бы заслуга и доносчика, доказавшего то, о чем он донес, и слушателя, если бы он увидел то, что услышал. Вы говорите: тогда, в самом начале донесли и доказали, услышали и увидели, а потом все вверили молве; но было бы достойно всяческого удивления, если бы то, что делается постоянно, было обнаружено лишь однажды, разве только если мы перестали это делать. Но мы носим все то же имя, и в том же обвиняемся, и со дня на день увеличиваемся в числе. А чем больше нас, тем большим мы ненавистны. С возрастанием предмета ненависти все более и более возрастает и ненависть. Но отчего с увеличением числа преступников не увеличивается число доносчиков на них? Мне известно, что сношения ваши с нами сделались чаще. Вы знаете дни наших собраний, почему нас и осаждают, и притесняют, и хватают на самых тайных наших собраниях. Однако наткнулся ли кто когда-нибудь на полуобъеденный труп? Заметил ли кто-нибудь на залитом кровью хлебе следы зубов? Увидел ли кто какое-либо бесчинство, чтобы не сказать кровосмешение, рассеяв мрак внезапным светом? Если мы деньгами достигаем того, чтобы нас не привлекали к суду в таком качестве, то почему нас все-таки преследуют? Мы и вообще могли бы не подвергаться суду. Ведь кто может защищать или осуждать какое-либо преступление только по имени, без самого преступления? Но зачем мне устранять сторонних соглядатаев и свидетелей, когда вы обвиняете нас в том, что нами же самими было громогласно объявлено, что было вами или тотчас услышано, если наперед было сообщено, или потом было открыто, если временно скрывалось? Ибо, несомненно, есть обычай, в силу которого желающие посвящения сначала приходят к главе или отцу таинств. Тогда он скажет: "От тебя требуется грудной младенец, чтобы принести его в жертву; нужно много хлеба, чтобы омочить его в крови; кроме того, необходимы подсвечники, которые опрокинули бы привязанные к ним собаки, и приманка, которая заставила бы этих собак броситься. Но что особенно необходимо, так это твои мать или сестра". А если ни той, ни другой у тебя нет? Тогда ты, очевидно, не можешь быть правоверным христианином. Спрашиваю вас: разве это можно утаить, если именно так проходит посвящение? Вернее будет, если они останутся в неведении. Сначала будет подготовлен обряд для отвода глаз. Непосвященным предложат пышные обеды и бракосочетание, ибо прежде они ничего никогда не слышали о христианских таинствах. Однако со временем они неизбежно все узнают, хотя бы по тому, как будут посвящать других. Но как возможно, чтобы непосвященные знали то, чего не знает сам жрец? Поэтому они молчат, ничего подобного не открывают и не разглашают народу трагедии Фиеста и Эдипа . Жесточайшими мучениями не могут добиться правды у служителей, учителей и самих посвященных в таинства. Но если это все не доказано, то я не знаю, сколь великим должно быть то вознаграждение, что оно стоило бы перенесения таких мучений.

Бедные и достойные сожаления язычники! Вот мы предлагаем вам то, что обещает нам наша религия. А обещает она своим последователям и хранителям вечную жизнь, непосвященным же и врагам ее грозит вечным наказанием, вечным огнем. Для того и другого предсказывается воскресение мертвых. О достоверности этого мы узнаем, поскольку в своем месте это рассматривается. Но теперь же верьте, как верим мы. Ибо я хочу знать, решились бы вы этого достигнуть такими преступлениями, как мы? Приди, каков ты ни есть, и погрузи нож в младенца, или, если эта обязанность лежит на другом, то ты только смотри на душу, умирающую прежде, чем она начала жить. Бережно подставляй свой хлеб под теплую кровь, чтобы он как следует пропитался, и с наслаждением его глотай. Отправляясь к трапезе, примечай место, где возлегла твоя мать или сестра, причем делай это тщательно, чтобы тебе не обознаться, накинувшись на постороннюю женщину, когда наступит тьма, которой суждено проверить рвение каждого: ты совершишь великий грех, если кровосмешение не удастся. Если ты все это сделаешь, будешь жить вечно. Ответь же мне: так ли дорого ты ценишь вечность? Напротив, ты и не поверил бы такому. А если бы поверил, то, утверждаю я, не пожелал бы этого сделать. А если бы пожелал, то, утверждаю я, не смог бы. Но если вы этого не можете, то почему же другие могут? А если другие могут, то почему вы не можете? Сколько, по вашему мнению, стоит оправдание и вечность? Разве мы к ним стремимся любой ценой? Или у христиан другое устройство зубов, другие рты и другие, склонные к кровосмесительному блуду жилы? Не думаю, ибо достаточно нам отличаться от вас только на истину.

8. Нас и в самом деле называют третьим народом. Но разве мы какие-нибудь кинопенны или скиаподы или какие-нибудь антиподы из подземного царства? Если есть у вас по крайней мере какое-нибудь основание для такого утверждения, я желал бы, чтобы вы сообщили нам о первом и втором роде, чтобы таким образом стало известно и о третьем роде. Псамметих и впрямь полагал, что открыл, каким был первый род людей. Как рассказывают, он, удалив младенцев от всякого общения с людьми, отдал их на воспитание кормилице, у которой заранее отрезал язык, для того чтобы они, будучи совершенно лишены звучания человеческой речи, сами составили язык и тем самым указали тот первый народ, который научила говорить сама природа. Первое произнесенное слово было beccos. Так фригийцы называют хлеб, поэтому фригийцы считаются первым народом. Одно это позволяет нам с уверенностью говорить о пустоте ваших рассказов, почему мы и хотели бы указать вам, что вы верите более вымыслам, чем действительности. Можно ли вообще поверить, чтобы та кормилица продолжала жить после того, как с корнем был удален язык, этот орган самой души, и выхолощена глотка, которая, помимо того, получила опасную рану, а в связи с этим испорченная кровь прилила к сердцу, и, наконец ее питание прекратилось на некоторое время? Но допустим, что жизнь ее продолжалась благодаря снадобьям Филомелы, о которой люди разумные говорят, что она сделалась немой не потому, что у нее был отрезан язык, но потому, что она была очень стыдлива. Итак, если та кормилица осталась жива, она ведь могла что-то неясное бормотать, ибо глотка может испускать нечленораздельные звуки открытым ртом и неподвижными губами и языком. И возможно, что дети, поскольку другого они ничего не слышали, а язык у них был, способны были это без труда и более соразмерно повторять, и таким образом они случайно дошли до изобретения некоторых осмысленных слов. Но пусть фригийцы будут первыми людьми, однако и в этом случае христиане не будут третьими, ибо где же тогда вторые? Подумайте, не следует ли отдать первенство именно тем, кого вы называете третьим народом, так как нет теперь ни одного народа не христианского. Поэтому какой бы народ ни был первым, он непременно будет и христианским. В жалком своем помрачении вы называете нас новейшим племенем, именуете третьим родом по вере, а не по национальности, так что по-вашему выходит, что сначала идут римляне и иудеи, а потом христиане. А как же греки? Или, если они в религиозном отношении причислены к римлянам, так как Рим переманил к себе богов Греции, то куда тогда отнести египтян и те народы, которые исповедуют особые и необычные верования? И если так чудовищны те, которые занимают третье место, то каковы те, которые занимают первое и второе?

9. Но что это я дивлюсь вашему безумию? Ведь зло и глупость, естественным образом соединившись и составив одно целое, находятся во власти одного и того же заблуждения. И вот, пос-кольку я сам этому уже не удивляюсь, мне следует указать ваше заблуждение, чтобы и вы, его узнав, изумились тому, в какое безумие вы впали, полагая, что мы являемся причиной всякого общественного бедствия и несчастья. Если Тибр вышел из берегов, а Нил не разлился, если не было дождя, если случилось землетрясение, если земля разорена, если наступил голод, тотчас все кричат: дело христиан! Словно христиане от всего этого защищены или боятся чего-либо другого те, которые Бога [...] Можно подумать, что мы, - поскольку мы презираем ваших богов, - навлекаем на себя их кару. Нам, как я уже сказал, еще нет трехсот лет, а сколько бедствий постигло вселенную еще до этого, бедствий, прокатившихся и по отдельным городам и провинциям! Сколько было войн с внешним и внутренним врагом! Сколько эпидемий перенес мир, сколько раз он голодал, сколько раз переносил пожары, оползни и землетрясения! Где были христиане тогда, когда римское государство претерпевало столь многие бедствия? Где были христиане тогда, когда острова Гиера, Анафа, Делос, Родос и Кеос погибли со многими тысячами людей, или когда, как рассказывает Платон, земля, превосходившая размером Азию или Африку, погрузилась в Атлантический океан? Или когда Вольсинии были сожжены огнем с неба, а Помпеи - огнем из близлежащей горы, когда Коринфское море в результате землетрясения вышло из берегов, когда потоп уничтожил весь мир? Где тогда были не то что христиане, презирающие ваших богов, но сами ваши боги? Что ваши боги появились после потопа 'это доказывают те деревни и города, в которых они родились, жили и были погребены, а также те города, которые они основали. Ведь если бы все это появилось до потопа, то, разумеется, оно не могло бы существовать до сих пор. Но если вы не уделяете внимания хронологическим сведениям, к вопросу этому можно подойти с другой стороны. Именно, уж не хотите ли вы объявить своих богов весьма несправедливыми, поскольку они наказывают и своих почитателей из-за тех людей, которые их презирают? Не заблуждаетесь ли вы, признавая таких богов, которые не отличают ваших заслуг от прегрешений неверных? Если же они гневаются на вас, как говорят некоторые ничтожные люди, за то, что вы не заботитесь о нашем решительном истреблении, то это прямо говорит о бессилии ваших богов и их посредственности. Ибо они не гневались бы на вас за промедление с наказанием, если бы сами обладали какой-нибудь силой. Впрочем, вы и сами иногда сознаетесь в этом, когда мы видим, как вы мстите за них, наказывая нас. Но ведь это сильнейший защищает слабейшего, так что богам должно быть стыдно пользоваться защитой людей.

Книга первая - часть 2

10. Итак, изливайте любые яды, пускайте в христиан стрелы всевозможных поклепов, я и их не перестану отражать. Впоследствии эти стрелы будут переломлены изложением всего нашего учения, а теперь я их обращу против вас самих, исторгнув их из своего тела. При этом я покажу, что в вас самих зияют те же раны прегрешений, какие вы тщитесь нанести своими мечами и копьями. Прежде всего и главным образом вы обвиняете нас в том, что мы забыли установления предков. Но подумайте хорошенько, не виновны ли и вы вместе с нами в этом преступлении? Очевидно, что вы не только во всем переменили прежнюю жизнь и старинные культы, но даже совершенно отказались от древности. О законах уже было сказано, что вы постоянно их разрушаете новыми поправками и постановлениями. Из всего устройства вашей жизни очевидно, насколько вы отступили о т предков в образе жизни, одежде, утвари, самой пище и самой речи вашей, ведь вы избавляетесь от всего прежнего, словно от чего-то зловонного. Древность повсюду отвергнута в делах торговых и служебных. Ваш собственный авторитет отовсюду изгнал авторитет предков. В вас особенно достойно порицания то, что вы постоянно хвалите древность и тем не менее от нее отказываетесь. Что за извращенность - поощрять и одобрять установления предков , когда на самом деле вы отвергаете то, что хвалите! Но я вам покажу, что вы разрушаете и презираете именно то, что перешло к вам от предков, в то время как вы якобы храните это в совершенной неприкосновенности и оберегаете. Я имею в виду культ богов, в преступлении против которого вы нас особенно обвиняете, чем и живет вся ненависть к христианам. А именно нет никакого разумного основания считать нас презирающими богов, потому что никто не презирает того, о чем он знает, что это не существует. Вообще то, что есть, презирать можно, а чего нет, то невозможно презирать. Итак, презрение может возникнуть лишь со стороны тех, для которых что-либо существует. Но тогда вы тем более виновны, что верите и презираете, поклоняетесь и брезгуете, почитаете и оскорбляете. Это можно видеть и из следующего: так как одни из вас почитают одних богов, а другие - других, то, разумеется, вы презираете тех богов, которых не почитаете. Предпочтение одного невозможно без оскорбления другого, и никакого выбора не бывает без отвержения. Кто из многих предпочел одного, тот презрел тех, которых отверг. Но столь многих и столь великих богов нельзя почитать всем. Поэтому уже с самого начала вы презрели своих богов, не побоявшись устроить дело так, что всех их невозможно почитать. Но и те мудрейшие и благоразумнейшие предки, от установлении которых вы, сами того не понимая, отказываетесь, особенно от тех, которые относятся к вашим богам, и сами оказываются нечестивыми. Скажете, я клевещу? Но разве не было постановлено, чтобы никакой полководец не строил храма, обещанного им во время войны, прежде чем это одобрит сенат, как и поступил М. Эмилий, который обещал воздвигнуть храм богу Альбурну. Конечно, чрезвычайно нечестиво, даже весьма позорно ставить честь божества в зависимость от произвола и прихоти человека, так что получается, что не быть тому богу, бытие которого не допустил сенат. Часто цензоры, не посоветовавшись с народом, разрушали храмы. Во всяком случае отца Либера с его тещей консулы, по воле сената, изгнали не только из Рима, но и из всей Италии . Варрон же рассказывает, что и Серапис, и Исида, и Гарпократ, и Анубис были удалены с Капитолия, и что алтари их, ниспровергнутые сенатом, были восстановлены только силою народа. Однако и консул Габиний в январские календы, когда он насилу согласился на жертвоприношение перед собранием народной партии, потому что сам ничего не постановил о Сераписе и Исиде, предпочел постановление сената натиску народа и запретил воздвигать жертвенники этим богам . Поэтому в своих предках вы имеете хотя и не по имени, но по характеру - точно секту христианскую, пренебрегавшую богами.

Если бы вы вполне почитали своих богов, вы не были бы виновны в оскорблении религии; но я знаю, что все вы дружно преуспеваете как в суеверии, так и в безбожии. Бывают ли большие безбожники, чем вы? Ибо даже домашних своих богов, которых вы называете Ларами и Пенатами после их семейного освящения, вы по семейному же произволу и позорите: продаете их и закладываете, когда у вас есть нужда и желание. Столь дерзкие поругания религии были бы более терпимы, если бы не были столь позорны из-за мелочности. Но некоторое утешение в случае оскорбления частных и домашних богов можно найти в том, что с общественными богами вы поступаете еще гнуснее и еще позорнее. Прежде всего - с теми богами, которых вы вносите в аукционный список, подчиняете откупщикам, и в течение всех пяти лет вписываете их в государственные доходы. Так приобретается храм Се-раписа и Капитолии; боги отдаются на откуп, берутся в аренду, как поле, при тех же возгласах глашатая, при том же квесторском сборе. Но поля, обремененные налогами, дешевле; люди, платящие подати, не знатны, ибо это знак зависимости и пени. Боги же ваши чем более платят податей, тем более священны, или наоборот: чем более священны, тем более платят податей. Идет бессовестная распродажа величия, религия оказывается в списках к торгам, святость клянчит о найме. Вы требуете платы за место в храме, за вход в святилище, за подаяния, за жертвы. Вы продаете саму божественность. Чтить ее даром не позволяете. Откупщики выручают больше, чем жрецы. Вам недостаточно было оскорбления богов, обложенных налогами, которое, разумеется, происходит от презрения к ним; вам не довольно и того, что богов не почитают, а тот почет, который вы им оказываете, обесценивается вашими недостойными поступками. Разве вы делаете с целью богопочитания что-то такое, чего не делаете также и для своих мертвецов? Храмы вы строите для богов так же, как и для мертвецов. И жертвенники вы строите так же одинаково для тех и других. И в надписях вы их одинаково величаете, и статуи тех и других вы изготавливаете по одним и тем же образцам, сообразуясь с душевным расположением, занятием и возрастом каждого. Сатурн изображается стариком, Аполлон - безбородым, Диана - девою, Марс - воином. Вулкан - кузнецом. Поэтому нет ничего удивительного, что мертвецам вы приносите те же самые жертвы, что и богам, и курите тем и другим одни и те же благовония. Можно ли простить это оскорбление, состоящее в одинаковом почитании мертвецов и богов? При царях также состоят жрецы с соответствующими принадлежностями: и тенсы, и колесницы, и соли-стернии, и лектистернии, и священные игры. Так как небо им доступно, то, разумеется, и этим оскорбляются боги. Во-первых, потому, что не следует причислять к ним посторонних, как будто им дано делаться богами после смерти. Во-вторых же, потому, что не клялся бы пред народом ложной клятвой так свободно и так открыто тот, кто видел человека, взятого на небо, если бы он сам не презирал и тех, которыми клялся, и тех, которые допускают его клятву. Получается, что вы согласны с тем, что нет ничего, что можно было бы подтвердить клятвой, и даже одобряете то, что свидетели клятвы - боги - были открыто уничтожены. Впрочем, много ли у вас таких, кто был бы неповинен в ложной клятве? Да, исчезла боязнь пред клятвою богами, хотя есть большое благоговение к клятве императором, что также говорит о ничтожности ваших богов. Ибо скорее могут быть наказаны клянущиеся императором, чем клянущиеся каким-нибудь Юпитером. Но презрение, происходящее от сознания собственного достоинства, по крайней мере имеет отпечаток благородства, потому что оно порождается то ли уверенностью, то ли чистотой совести, то ли природной возвышенностью духа. Насмешка же чем веселее, тем оскорбительнее и больше бесчестит. Поэтому вспомните, как вы осмеиваете своих богов. Я не стану говорить о том, какими вы предстаете при жертвоприношениях, когда приносите в жертву только то животное, которое уже и так чахнет и погибает, а из того. что питательно и доброкачественно, вы жертвуете только негодное в пищу: головы, копыта и заранее выщипанные перья и шерсть, то есть то, что вы и дома выбросили бы. Не говорю о том, что, быть может, ваш культ был изобретен в угоду ненасытным утробам, прожорливым глоткам, для которых нет ничего святого. Умолчу и о том, что вера предков, как представляется, более соответствует взгляду на божество необразованного человека, потому что ученейшие и серьезнейшие люди, поскольку серьезность и благоразумие, сколько можно судить, от учености возрастают, всегда были весьма непочтительны по отношению к вашим богам, и в сочинениях их беспрестанно сообщаются всевозможные постыдные, пустые или ложные сведения о богах. Начну я с самого главного вашего поэта, от которого идет всякое право и всякая справедливость, и которого чем более вы почитаете, тем более отнимаете чести у своих богов, так как вы возвеличиваете того, который над ними потешался. Мы все еще храним память о Гомере. Он же, думается мне, низводит божественное величие до человеческих обстоятельств, подвергая богов человеческим превратностям и страстям. Ведь это Гомер составляет из богов, отличающихся друг от друга своим характером, некое подобие гладиаторских пар и пронзает Венеру стрелой, пущенной человеческой рукой, а Марса тринадцать месяцев держит в оковах и едва не доводит до гибели. Точно так же и о Юпитере он сообщает, что его чуть было не одолели прочие небожители, заставляет его оплакивать Сарпедона и позорит его, нежащегося с Юноной, возбуждая похоть сладострастия воспоминанием о своих любовницах и их перечислением. Кто из живших впоследствии поэтов, следуя авторитету своего учителя, не был дерзок по отношению к богам, разглашая о них истину или измышляя ложь? Да и трагики и комики пощадили ли их, говоря об их бедствиях и наказаниях? Я умалчиваю о философах. Их, освобожденных от страха вследствие надменной суровости и непоколебимости учения, обращает против богов некоторое предчувствие истины. Так, Сократ с целью оскорбить богов клянется и дубом, и собакой, и козлом. Хотя Сократ и был за это осужден, однако поскольку афиняне раскаялись в его осуждении и даже наказали его обвинителей, значит, учение его было восстановлено, и я могу утверждать, что в нем было одобрено то, что теперь не одобряют в нас. Также и Диоген как только не осмеивает Геркулеса, а Диоген в римском роде, Варрон, рассказывает о трехстах безголовых Юпитерах. Прочие забавные выдумки, позорящие богов, также доставляют вам удовольствие. Рассмотрите также кощунственное изящество своих Лентулов и Гостиев, над их мимами или же над своими богами смеетесь вы в строфах и остротах? Вы с великим удовольствием воспринимаете и актерскую литературу, которая изображает всякую мерзость богов. На ваших глазах бесчестится величие богов, представляемых в нечистых телах. Маска какого угодно бога покрывает голову человека, опозоренного и ограниченного в правах. Солнце оплакивает сына, убитого молнией, а вы радуетесь; Кибела вздыхает о надменном пастухе, а вы не стыдитесь и терпите то, что на сцене распевают обвинительное заключение против Юпитера. Куда благочестивее оказываетесь вы на гладиаторских играх. Там, залитые человеческой кровью, среди безобразия пыток выступают ваши боги, представляя в таком обличье обстоятельства жизни преступников, так что преступники зачастую наказываются в виде самих богов. Так, нам приходилось видеть, как холостили того, кто играл Аттиса, пессинунтского бога, а того, кто представлял Геркулеса, сжигали живьем. Мы смеялись и над выдумкой полуденных игр, на которых Отец Дит, брат Юпитера, с молотом провожает тела гладиаторов, а Меркурий с крылышками на лысине, с огоньками на кадуцее пробует раскаленным прутом тела - уже убитых или притворяющихся ими. Кто бы взялся определить, насколько это докучает божественной славе и ниспровергает их величие? Боги находятся в таком презрении, разумеется, и потому, что есть люди, способные так поступать, и потому, что окружающие это допускают. Право, я даже не знаю, не больше ли оснований у ваших богов жаловаться на вас, чем на нас? [...]С другой стороны, вы им льстите и откупаетесь от них, если в чем-либо согрешите против них: выходит, вам можно грешить по отношению к богам, существование которых вы признаете. Но мыто совершенно от них отказываемся.

11. Из-за христианского имени нас обвиняют не только в том, что мы оставили общую религию, но и в том, что мы ввели чудовищное суеверие. Ибо кое-кому из вас пригрезилось, что наш Бог - ослиная голова. Такую догадку высказал Корнелии Тацит. В четвертой книге своей "Истории", где рассказывается об Иудейской войне, начав с происхождения иудейского народа и высказав свои мысли о рождении религии и о ее наименовании, Тацит повествует, что иудеи во время путешествия по пустыне, изнемогая от жажды, спаслись благодаря диким ослам, шедшим, как они догадались, с пастбища на водопой и таким образом указавшим им источник. За это благодеяние иудеи почитают голову этого животного. Отсюда, полагаю я, произошло то мнение, что и мы, как близкие к иудеям по религии, поклоняемся тому же самому изображению. Но тот же Корнелий Тацит, действительно весьма гораздый на выдумки, забыв этот свой рассказ, повествует ниже, что Помпеи Великий, завоевав Иудею и взяв Иерусалим, вошел в храм и, тщательно его осмотрев, не нашел там никакого изображения. Где же мог бы оказаться тот бог? Разумеется, скорее всего в столь замечательном храме, а кроме того - закрытом для всех, кроме священников, так что они могли не бояться никого постороннего. Но что это я все защищаюсь, раз было решено, что, сознавшись во всем, я тут же выдвину все ваши обвинения против вас самих? Пусть нашим Богом будет изображение осла, но разве вы станете отрицать, что в этом мы походим на вас? В самом деле, вы сами поклоняетесь ослам с их Эпоной, и боготворите всякий крупный и мелкий скот, как и зверей с их логовами. И вы, вероятно, вменяете нам в вину то, что среди вас, почитателей всех животных, мы одни - всего лишь ослопоклонники.

12. Однако и те, которые утверждают, что мы - крестопоклонники, также оказываются жрецами креста. Ибо крест - это деревянный знак, но ведь и вы почитаете то же вещество вместе с изготовленными из него изображениями. И человеческие фигуры свойственно изображать как вам, так и нам - каждому свои. Впрочем, несущественны детали, когда суть одна и та же, несущественен облик, когда и там и тут это - тело Бога. Но если здесь и возникает какое-то несходство, то скажите мне, чем отличаются от ствола креста Паллада Аттическая и Церера Фаросская, первая из которых представляет собой лишенный образа грубый кол, а вторая - бесформенный деревянный идол? Да всякий установленный вертикально столб представляет собой часть креста, и даже большую его часть. Правда, нам вменяется в вину цельный крест, то есть с перекладиной и выступом для сидения. Но и тут вы в еще большей степени подлежите обвинению, поскольку посвящаете богам обрубленное, обезображенное дерево, в то время как другие посвящают его цельным и украшенным. Ведь, по правде говоря, и я это докажу, вы также почитаете цельный крест. Ибо вам невдомек, что и ваши боги ведут свое происхождение от этого самого орудия казни. Ведь всякой статуе, из какого бы материала она ни была сделана - вырезана ли из дерева или вытесана из камня, отлита из бронзы или из еще более ценного материала, неизбежно предшествует прикосновение руки творца. Скульптор же первым делом ставит деревянный крест, потому что в самой форме нашего тела неявно сокрыты тайные очертания креста. Представьте себе человеческую голову, выступающую вверх, вертикальный спинной столб, наконец, свисающие по бокам руки, которые, если человека заставить их развести в стороны, образуют вместе со всем остальным некое подобие креста. А уж на эту заготовку, словно на остов, налепляется глина, постепенно заполняющая члены, так что тот облик, который будет нести глина, должен иметь крест внутри. Затем при помощи циркуля и изготовленных из свинца форм крест переносится на мрамор, терракоту, бронзу, серебро - на все, из чего угодно было изготовить бога. От креста - к глине, от глины - к богу; таким образом, крест через посредство глины переходит в бога. Итак, вы почитаете крест, от которого происходит почитаемый вами бог.

Или, скажем, если посадить в землю оливковую или персиковую косточку, либо зернышко перца, из них из всех произрастет целое дерево того или иного вида - с ветвями и листьями. И вот если это дерево ты пересадишь или его отросток привьешь на другое дерево, то на чей счет должно быть отнесено то, что произойдет от отводка? Разве не на счет той косточки или того зернышка? Так как третья степень чего угодно возводится ко второй, а вторая - к первой, то третья через вторую может быть возведена к первой. И не следует об этом более рассуждать, ведь естественным порядком вещей установлено, что всякое порождение возводится к своему началу, и насколько о порождении можно судить по началу, настолько же и о начале - по порожденному им. Так и в своих богах-порождениях вы чтите крест-начало. Это - первообразное семечко или зернышко, из которого у вас произросли целые леса статуй.

Перейдем же к более очевидному. Виктории вы почитаете за богов, притом тем более почтенных, чем славнее была одержанная с ними победа. А чтобы они были приметнее глазу, их возводят в виде крестов - как бы скелета трофеев. Таким образом, бытующая у военных религия почитает и кресты - ведь военные люди обожествляют знамена, клянутся знаменами, предпочитают их самому Юпитеру. Но все эти высоко вздымающиеся изображения, все золотые украшения - лишь бусы на крестах. Точно так же и в стягах и знаменах, которые у военных почитаются не меньше, сшитое из ткани полотнище является на самом деле одеждой креста. Полагаю, что вы просто стыдитесь поклоняться неукрашенным, голым крестам.

13. Некоторые люди оказываются более дружелюбными к нам и считают, что христианский Бог - это солнце, потому что известно наше обыкновение творить молитву в направлении на восток, а также праздновать день солнца. Но разве вы не делаете того же? Разве многие из вас, побуждаемые восторгом поклонения небожителям, не шепчут слова молитв в направлении восхода солнца? И в число семи дней разве вы не ввели день солнца, причем выделив его в качестве первого дня, в который вы воздерживаетесь от омовения либо откладываете его на вечер, или же отдыхаете и пируете. То же самое вы исполняете и переходя из вашей религии в иную. Ибо иудеи почитают праздниками субботу и священную трапезу, в их обряды входит зажжение свечей и посты с опресноками, а также произнесение молитв на берегу, - что, уж конечно, чуждо вашим богам. По этой причине, возвращаясь к тому, с чего я начал, вы, обвиняющие нас в солнцепоклонстве и почитании дня солнца, должны признать нашу с вами близость: мы недалеко ушли от ваших Сатурна и субботы.

14. Уже распространяется и иная молва о нашем Боге. Именно, совсем недавно некий отъявленный ваш проходимец, а также предатель собственной религии, иудей только по тому, что он не имеет крайней плоти, а также, как можно предположить, искусанный зверями, ухаживать за которыми он нанимается, и по этой причине лишенный кожи и прямо-таки кругом обрезанный; так вот, иудей этот выставил против нас картину со следующей надписью: onocoetes. Изображенный на ней человек одет в тогу, имеет лошадиные уши, в руках у него свиток и на одной ноге - копыто. И поверила чернь презренному иудею! Что это, как не новый способ распространять о нас всякие мерзости? И вот уже повсюду говорят об онокойте. Но и это обвинение, хотя оно уже и поблекло за давностью, а главное - из-за низости его источника, я не откажусь рассмотреть и опровергнуть. Посмотрим же, не подвержены ли и вы этому обвинению вместе с нами. Ведь если мы все поклоняемся чему-то безобразному, то неважно, что это за безобразное. Есть у вас и боги с песьей головой, есть и со львиной, и с бычьими, бараньими или козлиными рогами. Есть боги, происходящие от коз или змей, а есть такие, которые произошли от птиц, что можно определить по ступням их ног, по груди или по спине. Что же вы все негодуете только по поводу нашего Бога. Да у вас самих сколько угодно собственных онокойтов!

15. Если мы с вами сходимся в отношении богов, то из этого следует, что между нами нет никаких различий и в том, что касается жертвоприношений и священнослужений, так что и в этом отношении мы с вами походим друг на друга. Итак, мы совершаем детоубийства под видом богослужения или посвящения в таинства. Но если из вашей памяти улетучилось то, через какие кровопролития и детоубийства пришлось пройти вам, мы вам об этом напомним в своем месте. Теперь же мы многое из этого опустим, чтобы не оказалось, что мы пользуемся все одними и теми же примерами. Как я уже сказал, нет недостатка и в материалах другого рода. Ибо вы все же детоубийцы, пусть и не точно такие же, как мы. Ведь вам по закону запрещено убивать новорожденных детей, но нет у вас другого закона, которого так безнаказанно, так нагло избегали бы преступники, хотя все дают себе в этом отчет! Ведь какое имеет значение, если вы убиваете не в связи со священнодействием, но с целью угодить богу. Но хуже того, вы ведь убиваете детей холодом и голодом, бросаете их зверям или, топя, подвергаете их более медленной смерти. И если эти убийства совершаются у вас по иной, более извинительной причине, добавьте к этому, что вы убиваете собственное потомство, и ваша жестокость не просто сравняется с той, но многократно ее превзойдет. Говорят, правда, что мы вкушаем от этой нечестивой жертвы. Но поскольку и этот пункт обвинения будет выставлен против вас же самих в своем месте, там, где это удобнее будет сделать, то и здесь мы немногим отличаемся от вас - обжор. Если в вашей жертве - бесстыдство, а в нашей - жестокость, то и это говорит о нашем сходстве, поскольку так уж устроено, что жестокость всегда соединяется с бесстыдством. Да разве вы не делаете то же самое, и даже больше того? Что, неужели вы менее виноваты в пожирании человеческих внутренностей, если жрете их у взрослых и живых? Меньше повинны в том, что лакаете человеческую кровь, если эта кровь - будущих людей? Менее повинны в поедании младенцев, если исторгаете их на свет еще несформировавшимися?

16. Переходим к светильникам, упомянутым хитростям с собаками и тому, что творится во мраке. Боюсь, что здесь мне не выстоять. Действительно, разве у вас есть что-либо подобное? Ведь вы нас хвалите уже за саму скромность при кровосмешении, поскольку мы назначили для этого особую, прелюбодейную тьму, чтобы не осквернить свет или подлинную ночь. Кроме того, получается, что необходимо избавить от этого зрелища и искусственный свет, а также обмануть собственную совесть. Ведь что бы мы ни делали, мы в состоянии, если захотим, представиться незнающими, если же захотим - подозревающими. Впрочем, хотя ваши кровосмешения свободно совершаются и днем, и ночью, да так, что всем небожителям это известно, но, и это вам на руку, об этом не знаете только вы - открыто совокупляющиеся в кровосмешении на виду у всего неба. А вот мы, хотя и делаем это во тьме, можем сознаться в грехе. По словам Ктесия, персы совершенно сознательно и безбоязненно совокупляются с матерями. Македоняне, как показали они сами, занимались этим совершенно открыто. Ведь когда во время спектакля, ставившегося в македонском театре, на сцену вышел лишивший себя зрения Эдип, его встретили смехом и насмешками. Ошеломленный таким приемом, актер снял маску и сказал: "Почтеннейшая публика, разве я вам не понравился?" И македоняне ответили: "Ты-то хорош, да вот ничтожен, должно быть, измысливший это писатель или безумен поступивший так Эдип". И один македонянин говорил другому: "Мать свою .....".

Но, скажете вы, разве один-два народа способны осквернить весь мир? А вот мы - да, смогли, поскольку мы, как кажется, замарали уже само солнце, осквернили весь океан! Но укажите хоть один народ, в котором не было бы людей, весь человеческий род увлекающих к кровосмесительству. Если найдется такое племя, где нет самого совокупления, нет самой этой потребности, определяемой полом и возрастом, уж не говоря о том, что там должны начисто отсутствовать похоть и изнеженность, - в таком племени, возможно, кровосмешения и не будет. Уверенно обличать христиан может только тот человек, чья природа удалена от всего человеческого, так что он не может ни впасть в ошибку, ни сделаться жертвой заблуждения. Да существуют ли вообще народы, которые нельзя было бы привести к этому греху широким и бурным течением ошибок среди общей любви к удовольствиям, в переменчивом океане случайностей! Прежде всего вы, должно быть, забыли, какие поводы для кровосмешений и подобных случаев вы предоставляете, поручая своих детей чужому милосердию или позволяя их усыновлять состоятельным людям. Разумеется, в силу некоторой воспитанности вы оказываетесь более серьезными и предусмотрительными и на родине, и в чужой стране, остерегаясь подобных случаев, к которым ведет сладострастие, так, чтобы широкое распространение своего семени и попустительство любви к удовольствиям не дали появиться на свет детям без ведома отца. Ведь на детей этих впоследствии могут натолкнуться либо сами родители (поскольку даже возраст не кладет предела сладострастию), либо другие их дети. И сколько существует на свете прелюбодеяний, разврата, продажной любви (будь то в публичном доме или на улице), столько и смешения кровей, сочетания родов, а отсюда - поводов к кровосмешению. Отсюда во множестве берут свое начало сюжеты мимов и комедий, отсюда происходит и следующая трагедия, разбиравшаяся в суде при префекте Рима Фусциане. Маленький мальчик из приличной семьи по недосмотру домочадцев вышел из дома на улицу и, следуя за прохожими, пропал из дома. А возможно, что его по греческому обыкновению похитил от самого порога воспитывавший его гречонка. Оказавшись в Азии и с возрастом переменив внешность, он уже в расцвете сил попадает в Рим на невольничий рынок. Его покупает ничего не подозревающий отец и пользуется им, как греком. Впоследствии случается так, что господин отсылает юношу в деревню в кандалах. А там уже находились наказанные из-за него его учитель и кормилица. И вот когда они рассказывают друг другу историю своих бедствий, им открывается все дело. Те говорят, что у них пропал воспитанник, а он - что сам пропал в детстве из дома. Сходится и то, что он родился в Риме в приличном доме, возможно, что у юноши отыскались и некоторые приметы. Так, по воле Бога, людскому взору открывается это давнее преступление, а сила памяти крепнет день ото дня, и протекшее время соответствует возрасту юноши. Вспоминаются и некоторые зрительные подробности, а на теле отыскиваются характерные приметы. Необходимость удостовериться в этом побуждает господ, а вернее будет сказать, родителей, к продолжению расследования. Разыскивают и, к несчастью, находят торговца невольниками. Грех открыт, родители налагают на себя руки, и префект передает имущество сыну, не в добрый час оказавшемуся в живых, - не как наследство, а как возмещение за разврат и кровосмешение. Одного этого примера ваших преступлений вполне достаточно, - ведь в делах людских все повторяется. А вот таинства нашей религии, я думаю, можно осудить только раз. Но вы не прекращаете нападок и наши таинства уподобляете вашим повседневным делам.

17. Что касается выдвигаемых вами обвинений в упорстве и предрассудках, то и здесь можно сравнить их с вашими. Прежде всего, упорство наше состоит в том, что хотя ваша религия и объявляет величие императоров уступающим только божественному, мы оказываемся по отношению к ним нерелигиозными, поскольку отказываемся воскурять фимиам перед изображениями императоров и клясться их гениями. Поэтому нас называют врагами народа.Что ж, это так и есть, ведь из ваших племен что ни день являются новые императоры - и парфяне, и мидийцы, и германцы . Теперь-то увидит народ римский, каковы действительно дикие и чуждые народы. А вы, свои, устраиваете заговоры против своих же. Что ж, нам хорошо известна верность римлян своим императорам. Уж где-где, а здесь-то никогда не составлялось никаких заговоров, никогда императорская кровь не обагряла пол сената или его собственного дворца, да и в провинциях никогда не знали покушений на его величие. Между тем в Сирии еще не выветрился трупный запах, а в Галлии до сих пор никто не моется в Родане.

Не стану говорить о преступлениях, причина которых - безумство, поскольку в них нет ничего собственно римского. Обращусь к суетным кощунствам, удостоверю непочтительность местного населения и издевательских сочинений, с которыми хорошо знакомы статуи богов, а также иносказательных и злоречивых выкриков толпы, которыми оглашаются цирки. Да вы сами - мятежники, если не по оружию в руках, то по словам у вас на устах! Другое дело, как мне кажется, - отказываться клясться гением императора. Но ведь всегда существует подозрение в клятвопреступничестве, поскольку вы и своими-то богами по чести не клянетесь. Да, мы не называем императора богом. Ибо на этот счет мы, как говорят в народе, только посмеиваемся. Но это как раз вы, называющие императора богом, и насмехаетесь над ним, говоря, что он - не то, что он есть на самом деле, и злословите его, потому что он не хочет быть тем, что вы о нем говорите. Ведь он предпочитает оставаться в живых, а не становиться богом!

18. Наконец, в этот же раздел обвинения вы помещаете наше упорство, поскольку наша твердость и презрение к смерти позволяют нам не отрекаться, несмотря на ваши мечи и кресты, несмотря на зверей, на огонь и пытки. Но ведь это все у почитаемых вами предков не только не презиралось, а было доблестью и вело к громкой славе. Затруднительно даже просто перечислить примеры добровольной смерти от меча. Но вот ваш Регул с охотой обрек себя новизне многочисленных, не изведанных никем пыток. Египетская же царица воспользовалась для этого тварями, которых держала, и сама Дидона научила впоследствии броситься в огонь карфагенянку, оказавшуюся более решительной при гибели отечества, чем ее муж Гасдрубал. Женщина из Аттики едва не затупила орудия пыток, отказываясь уступить тирану, а потом, боясь, как бы ее не предала телесная немощь и присущая женскому полу слабость, изжевала и выплюнула свой язык, таким образом совершенно уничтожив возможность признаний. Но вам подобные примеры служат к вящей славе, нам же - как доказательство нашей черствости. Что ж, уничтожьте славу ваших предков, чтобы уничтожить и нашу! Считайте за благо преуменьшить их геройство, чтобы через них и мы не могли к нему приобщиться.

Возможно, что такое было время, и грубая древность требовала от людей более твердого характера. Теперь же мирное спокойствие сделало более мягкими и людские характеры и умы, даже по отношению к чужеземцам. "Что ж, - говорите вы, - сравнивайте себя с нашими предками. Но мы хотим ненавидеть в вас то, что нам не нравится, потому что этого в нас нет". Тогда ответьте мне на ряд примеров. Я не буду требовать от вас столь же замечательных примеров. Но если презрение к смерти и славная гибель от меча создали предания о ваших предках, то, разумеется, не любовь к жизни приводит вас наниматься в гладиаторы и не страх смерти - поступать на военную службу. Если известной сделалась добровольная смерть женщины от укуса змеи, то вы сами без войны, по доброй воле идете в пасть к зверям. Если никто из вас еще не воздвиг себе, подобно Регулу, креста, орудия, на котором пронзается человеческое тело, то у вас уже явно имеется презрение к огню, ведь один из вас уже отважился, облекшись в "огненную" тунику, пройти сквозь огонь. И если женщина проявила презрение к сыпавшимся на нее ударам бича, то разве не сделал нечто подобное тот, кто смог выстоять в бою со зверями? Можно здесь даже и не упоминать о славе спартанцев.

19. Полагаю, об этом внушающем всем людям ужас христианском упрямстве сказано достаточно. Ведь если и в этом отношении мы похожи на вас, то остается сравнить только наши верования, над которыми смеются. Впрочем, все наше упрямство объясняется нашими убеждениями: ведь мы верим в воскресение мертвых, а надежда на воскресение и наделяет нас презрением к смерти. Что ж, смейтесь над этими глупцами, которые умирают, чтобы потом вновь ожить, но прежде, чтобы вам было проще смеяться и легче издеваться, возьмите и влажной тряпкой или же просто языком вытрите, уничтожьте все те ваши произведения, в которых подобным же образом утверждается, что души умерших вновь вселяются в тела. Насколько же разумнее наше убеждение, что душа вселяется в то же самое тело! И как нелепо ваше, согласно которому дух человека вселяется в собаку, мула или павлина. Далее, мы заявляем, что Бог судит каждого по его заслугам после смерти. Ту же роль вы приписываете Миносу и Радаманту, а более справедливого Аристида от нее устраняете! На основании этого суда, говорим мы, негодные попадают в вечный огонь, а благочестивые и благонравные будут постоянно находиться в прекрасном месте. Но и у вас люди распределяются между Пи-рифлегетоном и Элисием точно таким же образом. Подобные идеи заключены не только в стихах поэтов и сочинениях мифологов, философы тоже удостоверяют возвращение душ и воздаяние по суду.

20. Так что же вы, негодные язычники, не признаете нас за своих, а даже еще сверх того проклинаете, когда между нами нет никакой разницы, когда мы с вами - одно и то же? Поскольку вы, разумеется, не ненавидите то, чем являетесь сами, то протяните же нам руки, давайте поцелуемся и обнимемся - такие, как мы есть - душегубы с душегубами, кровосмесники с кровосмесниками, злоумышленники с злоумышленниками, упрямцы и безумцы - с себе подобными. Мы равным с вами образом покушаемся на богов, одинаково навлекаем на себя их гнев. У вас имеется также и третий род, который происходит не от третьего обряда, а от третьего пола . Этому полу, составленному из мужчины и женщины, удобнее сочетаться с мужчинами же и женщинами. Уж не задели ли мы вас самим нашим обществом? Ведь сходство дает повод для соперничества. Так гончар настроен против гончара, а ремесленник - против ремесленника".

Довольно, пора прекратить самооговор! Пусть совесть возвратится к истине и к постоянству в истине. Ведь все это только приписывается нам - а мы признаем, что принадлежим к иному роду людей, - и тут же нами опровергается. На основании этого признания выстраиваются умозаключения, ими вдохновляется суд, ими он руководствуется при вынесении приговора. По вашему же определению, вы не станете разбирать никакого дела, если прежде не выслушаете двух свидетелей, и только в нашем случае вы этим пренебрегаете. Вы уступаете своему природному пороку, когда осуждаете в других то, что не можете опровергнуть о самих себе, а также колете другим глаза теми проступками, которые знаете за собой. Такие уж вы разносторонние: в отношении чужих - целомудренны, а сами с собой - кровосмесники, на людях вы громогласны, а дома - тише воды. Что же тогда такое несправедливость, если не то, что нас, знающих, судят незнающие, невинных - преступники. Извлеките же соломинку или даже бревно из вашего глаза, прежде чем вытаскивать соломинку из чужого . Сделайте самих себя лучше, - чтобы наказывать христиан. Правда, возможно, если вы станете лучше, то не станете нас наказывать, а сами сделаетесь христианами. Именно так, вы исправитесь, если сделаетесь христианами! Узнайте же то, в чем вы нас обвиняете, и вы не станете обвинять. Сознайтесь в том, в чем вы не обвиняете себя, - и вам придется себя обвинить. Уже отсюда, из этой небольшой книжечки, вы сможете, насколько нам удалось этому способствовать, познать свое заблуждение и установить истину. Прокляните же истину, если сможете, но только сначала рассмотрите ее, и одобрите заблуждение, если вы действительно так считаете, но только обнаружьте его. И если вам предначертано любить заблуждение и ненавидеть истину, то почему вам сначала не узнать того, что вы так любите и что так ненавидите?

Книга вторая - часть 1

1. Теперь, жалкие язычники, нашему оправдательному сочинению предстоит с вами схватиться по поводу ваших богов, дабы справиться у самой вашей совести, - истинные ли это боги, как вам хотелось бы, или ложные, хоть вы этого и знать не желаете. Отсюда-то и берется пища для человеческого заблуждения, доставляемая его творцом: чтобы увеличить вашу виновность, он заботится о том, чтобы заблуждение не лишилось главного - неведения о себе самом. Глаза смотрят, а не видят, уши отверсты, а не слышат, сердце тупо бьется, и душа не разумеет того, что знает . И если вообще столь обширные заблуждения можно было бы устранить одним росчерком пера, следовало бы издать такой указ. Ибо вы ведь не отрицаете, что ваши боги были вымышлены людьми, и уже по одной только этой причине иссякает вера в их истинность, поскольку ничего из имеющего начало во времени не может претендовать на то, чтобы считаться божественным. Впрочем, на свете существует много таких вещей, ложность которых сознавалась на первых порах, но с течением времени они приобретали прочность и устойчивость добровольного заблуждения. Да, многочисленно войско покушающихся на истину, и все же ее собственная доблесть ее спасает! Разве не так? Ибо она берет себе в союзники и защитники любого из своих врагов - кого ни пожелает, и повергает наземь всю толпу своих недругов. Итак, против чего только нам не предстоит ополчиться: против установлении предков, против окруженных уважением авторитетов, против законов повелителей, против доводов знатоков, против старины, привычек и самого принуждения, против приводимых вами примеров, небывалых явлений и чудес - словом, против всего того, на что опираются эти мнимые божества. По причине этого я вступлю с вами, язычники, в спор на основании ваших же собственных комментариев, которые были заимствованы из всех родов теологии, ведь литература в ваших глазах имеет больше веса, чем сам предмет. Для краткости я избрал сочинения Варрона, который в том, что касается дел божественных, руководствовался всеми существовавшими до него сводами, почему он и оказывается удобной для нас мишенью. Если спросить его, кто измышляет богов, он ответит, что таковыми бывают философы, поэты и народы. Ибо Варрон различает три рода богов: один - физический, о котором рассуждают философы; другой - мифический, бытующий среди поэтов; и третий род богов - народный, который зависит от того, какие именно боги были приняты данным народом. Итак, где же здесь истина? Ведь философы образуют физических богов на основе умозаключений, поэты извлекают мифических из своих собственных вымыслов, а народы своих богов принимают добровольно.

Быть может, истина - в умозаключениях? Но они ненадежны. В поэмах? Но они мерзки. В добровольном принятии богов? Но это слишком произвольный и обывательский источник. Итак, у философов из-за разнобоя все ненадежно, у поэтов - все гнусно и потому недостойно, у народов же все безразлично, поскольку совершается произвольно. Но ведь божество, если оно истинно, не должно находиться в зависимости от ненадежных рассуждений, не должно оскверняться недостойными его баснями или членов), либо был кем-то устроен, как полагает человеколюбивый Платон, либо никем, как это представлялось суровому Эпикуру. Однако если мир кем-то устроен, то, имея начало, он должен иметь и конец. Но ведь то, чего не существовало до его начала и чего не будет после его конца, не может быть богом, поскольку в нем отсутствует сама сущность божества, то есть вечность, которая, как представляется, не имеет начала и конца. Если же мир не был устроен никем и потому должен почитаться богом, поскольку как бог он не будет ведать ни начала, ни конца, то как же тогда некоторые приписывают возникновение элементам, которых они желали бы почитать за богов, в то время как стоики отвергают возможность того, чтобы у бога что-либо могло родиться? И еще, как можно считать богами тех, кто рождается от элементов, в то время как известно, что бог не рождается? Но то, что свойственно миру, следует приписать и элементам, то есть небу, земле, звездам и огню, относительно которых Варрон напрасно хотел вас, язычники, уверить, что это боги и родители богов, хотя возникновение и рождение бога отрицаются. Это касается и тех, которые уверяли самого Варрона, что небо и звезды - живые существа. Ведь если бы это было так, они неизбежно должны были бы быть и смертными, согласно свойству всего одушевленного. Ибо хотя известно, что душа бессмертна, но это касается ее одной, а не того, что с ней связано, то есть тела. Однако никто не может отрицать, что элементы - тела, поскольку и мы с ними соприкасаемся, и они с нами, а также иной раз нам приходится видеть падение тел с неба. Так что если элементы и одушевлены, то душа их лишена разума, как это свойственно простым телам, и они смертны. Таким образом, опять-таки элементы - не боги.

Но почему же Варрону элементы представлялись одушевленными? Потому что они движутся. И предупреждая то возражение, что, мол, движется и многое другое, как, например, колеса, повозки, всякие иные устройства, он сам говорит, что потому считает элементы одушевленными, что они движутся сами по себе, так что вне их нет никакого движителя или возбудителя движения, каковы те, что вращают колеса, катят повозку или управляют механизмом. Так что если бы элементы не были одушевленными, они не могли бы двигаться сами собой, Заговаривая о том, что источника движения, мол, не видно, Варрон указывает на то, о чем ему самому следовало задуматься, то есть о создателе и направителе движения. Ведь не обязательно нет того, что мы полагаем несуществующим, поскольку этого не видим. И именно то, что невидимо, следует разыскивать с еще большим рвением, поскольку видимое мы и так можем познать. Ведь если бы существующим считалось только то, что открывается взору, причем именно потому, что оно нам является, то как же это вам пришло в голову приписать существование самим богам, которые также взору не являются? А если существующим представляется то, чего не существует, то почему не существовать тому, чего не видно? Я говорю о движителе небесных тел. Так что пускай элементы считаются одушевленными, поскольку движутся сами по себе, и самодвижными, потому что их никто не движет, но ведь как не все одушевленное - бог, так и не все самодвижное. В противном случае что помешало бы считать все одушевленное, поскольку оно самодвижно, богами? Так ведь и полагают египтяне, впрочем, по иной, вымышленной ими причине.

4. Некоторые говорят, что боги названы "theoi", потому что "тесин"значит бегать и двигаться. Так что, мол, имя это вовсе не указывает на какое-либо величие, ибо оно взято от бега и движения, а не от имени божества. Но так как тот единый Бог, которого мы почитаем, тоже называется "theos", однако не видно никакого Его движения или бега, потому что никто не может видеть Его, то ясно, что имя это взято от чего-то другого, и оно придумано самим божеством, потому что от него оно и произошло. Итак, отказавшись от этого замысловатого объяснения, я считаю более вероятным то, что боги названы не от бега или движения, но что имя это взято от имени истинного Бога, чтобы и вы также "theoi" называли тех, которых сами измыслили. Наконец, хотя бы это было и так, как вы говорите, опровержение все-таки имеется, так как вы называете "theoi" и всех тех своих богов, в которых не замечается никаких свойств, связанных с бегом или движением. Итак, если вы называете "theoi" одинаково и тех, которые движутся, и тех, которые не движутся, то одинаково устраняется и объяснение имени и понятие о божестве, которое уничтожилось бы, будучи произведено от бега и движения. Если же это собственное имя божества, простое и не связанное с каким-либо толкованием, перенесено от того Бога на тех, которых вы называете богами, то укажите, что между ними общего в свойствах, так как общность имени по праву имеет место только при общности сущности. Однако Бог - Theos именно потому, что невидим, и не подлежит сравнению с теми, которые доступны и для зрения, и для осязания. Достаточно этого свидетельства в пользу различия между явным и скрытым. Если элементы открыты для всех, в то время как Бог - ни для кого, то каким образом от того, что невидимо, возможно перейти к тому, что видимо? Итак, если ты не можешь объединить их ни чувством, ни разумом, то зачем объединяешь их в слове, чтобы объединить их также и во власти? А вот Зенон отделяет мировую материю от Бога, или же говорит, что Он прошел через нее, как мед проходит через соты. Так что материя и Бог - два слова, два предмета. По различию слов различаются и предметы, и свойство материи следует из ее названия. Если же материя не есть Бог, потому что это следует и из названия, то каким же образом то, что находится в материи, то есть элементы, может считаться богами, когда члены не могут быть разнородны с телом? Но что это я так задержался на физических рассуждениях? Ум должен от свойств мира восходить вверх, а не опускаться к неизвестному. По Платону, мир шаровиден. Полагаю, что он очертил мир циркулем, в то время как другие мыслили его квадратным и угловатым, потому что ему трудно было представить себе мир телом, лишенным головы. Эпикур же. который говорил. что "то, что выше нас, то ничто для нас", когда пожелал сам исследовать небо, установил, что размер солнечного диска - один фут. Подумать только, что за бережливость на небесах! Впрочем, с ростом честолюбия философов увеличился и солнечный диск. Так, перипатетики объявили, что солнце размером превосходит землю. Спрашиваю вас, что способна уразуметь страсть к догадкам? Что можно доказать посредством таких упорных утверждений - плода старательно возбуждаемой на досуге мелочной любознательности, уснащенной искусством красноречия? Так что поделом Фалесу Милетскому, который, осматривая небо и блуждая по нему глазами, с позором упал в яму. Египтянин же его осмеял, говоря: "Ты на земле-то ничего не видишь, куда тебе смотреть на небо?" Итак, падение его образно показывает, что напрасны потуги философов, причем именно тех, которые направляют неразумную любознательность на предметы природы прежде, чем на ее Творца и Повелителя.

5. Почему бы нам теперь не обратиться к мнению более разумному, потому что оно, как представляется, заимствовано у здравого смысла и основано на простом предположении? Ибо и Варрон упоминает о нем, говоря, что за элементами признается божественность еще и потому, что без их поддержки не может ни рождаться, ни питаться, ни расти ничто из того, что служит удовлетворению жизни человеческой и вообще земной. Сами тела и души не могут существовать без надлежащего посредничества элементов, благодаря которому и возникает возможность обитать в мире, что связано с условиями в климатических поясах. Возможность эта сохраняется повсюду, за исключением тех мест, где холод или сильная жара делают жизнь людей немыслимой. Поэтому богом признают солнце, так как оно собственной силой производит день, заставляет плоды зреть при помощи теплоты и посредством времен года определяет сам год. Богом считают и луну, ночную отраду, сменяющую месяцы, а также звезды, дающие сельским жителям знаки для определения времени, и, наконец, само небо со всем тем, что находится под ним, саму землю со всем тем, что находится на ней, и все то, что идет на пользу человеческую. Но элементы признаются божествами не только за благодеяния, но и за бедствия, которые происходят как бы от гнева или нерасположения их, как, например: молния, град, зной, болезнетворные ветры, а также наводнения, оползни и землетрясения.

Ибо по праву признают богами тех, которых следует чтить при счастливых обстоятельствах и страшиться при несчастных, поскольку они управляют помощью и вредом. Но когда что-то подобное происходит в жизни людей, то благодарность или жалоба относится не к самим предметам, которые помогают или вредят, но к тем, чьими усилиями и властью совершаются действия. Так, в ваших увеселениях вы присуждаете венок в качестве награды не флейте или кифаре, но артисту, который посредством своего искусства управляет их звучанием. Равным образом, когда кто-либо бывает болен, то вы приносите благодарность не шерсти, не лекарствам и припаркам, но врачам, старанием и усилием которых применяются лекарства. Также и в беде, когда кого-либо ранит оружие, то обвиняют не меч или копье, но неприятеля или разбойника. И если кого придавило крышей, то обвиняют не черепицу или желоба для стока, но ветхость. Равным образом и потерпевшие кораблекрушение жалуются не на камни или волны, но на бурю. И справедливо. Ибо несомненно, что все, что делается, следует приписывать не тому, через что делается, но тому, кем делается, потому что источник действия - тот, кто устанавливает и то, что делается, и то, посредством чего это делается (как и всякой вещи присущи следующие три основания: что она есть, посредством чего она есть и от чего она есть). Ведь прежде всего есть тот, кто желает, чтобы что-либо делалось, и может найти средства, посредством которых оно делалось бы. Так что вы правильно поступаете, когда старательно отыскиваете виновника всего, что делается на свете, но в отношении физических явлений ваши правила противоречат природе, хотя в остальных случаях в них обнаруживается ваш разум. Ведь вы лишаете Творца его высшего положения и рассматриваете то, что делается, а не то, кем делается. Поэтому вы и верите, что элементам принадлежит власть и господство, хотя на самом деле им доступно только служить и подчиняться. И разве в настоящем исследовании мы не признаем главенства некоего Творца и Владыки, в то время как на долю элементов на основании собственных их действий, которые всем представляются выражением могущества, оставляем услужение? Ведь боги не рабствуют, и те, кто рабы - не боги. В противном случае пусть докажут, что естественно быть свободным вследствие безразличия к воздействиям, а из свободы следует владычество, из владычества же - божественность. Если все, что выше нас, устроено по известному распорядку, сообразно с установленными периодами, и совершается на своем месте и поочередно, согласуясь с временем и тем, что им управляет, то неужели из постоянства и неизменности действий, а также из периодичности, попечения об изменениях и единообразия чередований нельзя убедиться в том, что есть над всем этим какой-то владыка, для которого, кажется, ясна вся мировая деятельность, направленная к пользе либо вреду человеческого рода? Ибо ты не можешь утверждать, что элементы все совершают и обо всем заботятся в своих целях и ничего не определяют для людей, так как ты приписываешь им божественность именно потому, что они тебе или помогают или вредят. Ибо если они делают все только для себя, то ты им ничем не обязан.

6. Далее, допускаете ли вы, что божество не только рабски бежит, но прежде всего стоит совершенно неподвижно, что оно не должно ни уменьшаться, ни повреждаться, ни гибнуть? Впрочем, исчезло бы все его блаженство, если бы оно что-либо подобное претерпевало. А вот звезды падают, и этому имеются свидетельства. И луна, принимая прежний свой вид, признается, насколько уменьшалась. Большие ущербьг луны вы обыкновенно рассматриваете на поверхности воды, хотя я вообще не верю ничему, что знают волшебники. Даже само солнце часто затмевается. Воображайте себе какие угодно причины небесных событий, но Бог не может ни уменьшаться, ни прекращать Своего бытия. Так что пусть это примут во внимание защитники человеческих учений, которые с помощью искусственных предположений подделываются под мудрость и истину. Ибо зачастую людям свойственно считать, что кто лучше говорит, тот говорит истиннее, а не тот лучше говорит, кто говорит истиннее. Но кто основательно поразмыслит об этом предмете, тот, конечно, скажет, что более похоже на истину, что эти элементы кем-либо управляются, а не движутся по своей воле. Итак, не боги те, что находятся под властью кого-либо другого. И вообще, если уж заблуждаться, то лучше заблуждаться простодушно, чем со рвением, как философы. Если же взглянуть на мифический род богов, то скорее можно согласиться на заблуждение людей в физической области, так как здесь божественность приписывается, по крайней мере, тем, кого люди ощущают превосходящими себя по положению, по величию и по божественности. Ибо что выше человека, то можно считать весьма близким к Богу.

7. Но, переходя к мифическому роду богов, который приписывают поэтам, я не знаю, доступно ли такое исследование нашим скромным силам или на основании свидетельств божественности следует утвердить столь великих богов, как Мопс Африканский и Амфиарай Беотийский? Ибо теперь должно только коснуться этого рода богов, основательное рассмотрение которого будет дано в своем месте. Что эти боги были людьми, видно уже из того, что вы не постоянно называете их богами, а называете их и героями. Что же мы утверждаем? Именно, если мертвецам и следует присваивать божественность, то уж, конечно, не таким. Вот хотя вы и бесчестите небо гробницами своих царей по той же своевольной дерзости, однако обожествлением такого рода не признаете ли вы их за людей, испытанных в справедливости, добродетели, благочестии и во всем добром, смиряясь с тем, что бываете достойны осмеяния, когда ложно клянетесь их именем? Напротив, если люди эти нечестивы и гнусны, не отнимаете ли вы у них и прежних наград человеческой славы, не отменяете ли декреты и титулы их, не уничтожаете ли изображения их, не перечеканиваете ли монету? Но тот, кто замечает все, и не только благосклонен к добру, но и щедро его дает, разве он настолько снисходителен, чтобы позволять толпе свободно собой распоряжаться, и не дозволит ли он людям проявлять больше тщания и справедливости при наделении его божественностью? Разве спутники царей и императоров могут быть лучше свиты высочайшего Бога? Но вы брезгуете и отворачиваетесь от бродяг, ссыльных, нищих, увечных, низких по происхождению, нечестных, а в небожители даже законным путем посвящаете кровосмесителей, прелюбодеев, грабителей, отцеубийц. Следует ли смеяться или гневаться на то, что боги оказываются такими, какими не должны быть и люди! Этого мифического рода богов, о котором говорят поэты, вы стыдитесь и вместе с тем защищаете его. Ибо всякий раз, как мы порицаем в ваших богах то, что есть в них жалкого, гнусного, жестокого, вы защищаете их тем, что считаете все это за вымысел, допускаемый поэтической вольностью. Всякий же раз, когда о такого рода поэтических вольностях молчат, вы не только не гнушаетесь ими, но даже почитаете их и воплощаете в соответствующих искусствах, и даже на основе словесности включаете в школьные курсы. Платон полагал, что поэтов, как обвинителей богов, следует изгонять, и самого Гомера, хотя и с венком на голове, следует выслать из государства. Но так как вы снова принимаете и защищаете своих поэтов, то почему не верите их рассказам о ваших богах? А если верите, то почему почитаете таких богов? Если вы потому почитаете их, что не верите поэтам, то почему вы хвалите этих лжецов и не боитесь оскорбить тех, чьих хулителей вы почитаете? Действительно, от поэтов не следует требовать достоверности. Не вы ли, говоря о тех, которые сделались богами после смерти, открыто признаете, что они были людьми до смерти? И что удивительного, если те, которые были людьми, позорятся людскими неудачами, преступлениями или же людскими баснями? Неужели вы не верите поэтам даже тогда, когда на основании их рассказов определяете какие-либо священнодействия? Почему жрец Цереры похищается, если это не случилось с Церерой? Почему Сатурну приносятся в жертву чужие дети, если он щадил своих? Почему оскопляют человека в честь Идейской богини, если то же самое не произошло с неким юношей, отвергнувшим любовь богини и тем ее глубоко уязвившим? Почему ланувий-ские женщины не отведывают от жертвенных угощений Геркулеса, если не предшествовала тому вина женщин? Поэты действительно лгут, но не в том, что ваши боги, когда были людьми, делали то, о чем они рассказали, и не в том, что приписали божеству мерзости, тогда как вам кажется более вероятным, что боги были не такими, как они представляют их, но в том, что вообще представляют их богами.

8. Остается последний род богов, а именно родовых, принадлежащих народам. Об этих богах, избранных по произволу, а не по знанию истины, имеются частные сведения. Я думаю, что Бог везде известен, везде присутствует, везде господствует, все должны почитать Его, все должны заслуживать Его милости. Но если и те, которых сообща весь мир чтит, не имеют доказательств истинности своей божественности, то тем более - те, которых не знают их собственные подданные. Ибо достойно ли уважения такое богословие, которое оставлено даже молвой? Много ли на свете людей, видевших или слышавших об Атаргате сирийцев, о Целесте африканцев, о Варсутине мавров, об Ободе и Дузаре арабов, о Белене Норикском? Или о тех богах, о которых говорит Варрон: о Дельвентине Казиниенском, о Визидиане Нарниен-ском, о Нумитерне Атиненском, об Анхарии Аскуланском, и предшествовавшей им Нортии Вульсинской, даже имена которых ничем не превосходят человеческие? Мне смешны боги, управляющие тем или иным городом, почитание которых ограничивается его стенами. До чего доходит свобода восприемничества богов, показывают суеверия египтян, которые почитают даже домашних животных, кошек, крокодилов и своего Анубиса. Мало им того, что они обоготворили человека. Я говорю о том, которого почитает не только Египет или Греция, но весь мир, которым клянутся африканцы и о котором верные сведения можно найти в наших книгах. Ибо тот Серапис, который некогда назывался Иосифом, происходил из священного народа. Он, младший из братьев, но превосходивший их умом, был из зависти продан братьями в Египет и там служил в доме царя египетского, Фараона. Бесстыжая царица пожелала с ним сойтись, но так как он не повиновался ей, то она донесла на него царю, и царь заключил его в темницу. Здесь, верно истолковав сны неких людей, он тем самым обнаружил силу своего духа. Между тем и царь увидел какие-то страшные сны. Так как те, кого пригласил царь, отказались их истолковать, такую возможность получил Иосиф. Он был освобожден из темницы и так истолковал царю сны его: семь коров тучных означают семь лет плодородия, а семь коров тощих - семь лет неурожая. Поэтому Иосиф советовал царю из предшествующего обилия создать запасы на случай будущего голода. Царь поверил ему. События показали и его ум, и его святость, и его заботу. Фараон поручил ему заведовать снабжением всего Египта хлебом. Сераписом его назвали за украшение на голове. Это украшение имело форму хлебной меры и напоминало этим о раздаче хлеба, а колосья, находящиеся вокруг, показывали, что на этом человеке лежали заботы о хлебе. И собаку, которая находится в царстве мертвых, поместили под правой его рукой, потому что его рукою были преодолены бедствия египтян. С ним связывают и Фарию, этимология имени которой указывает на то, что это была дочь царя Фараона. Фараон среди других почестей и наград отдал ему в жены свою дочь. Но так как они вознамерились почитать и зверей и людей, то образ тех и других соединили в одном Анубисе, чтобы лучше можно было видеть, что черты своей природы и своего нрава обоготворил народ буйный, непокорный своим царям, подобострастный к чужим, то есть в полном смысле рабская натура, исполненная собачьей мерзости.

Книга вторая - часть 2

9. Мы рассмотрели наиболее известное или замечательное в этих трех родах богословия, согласно установленному Варроном разделению богов, так что наш ответ относительно физического, мифического и родового разряда богов можно считать достаточным. А так как ныне все религиозные представления принадлежат уже не философам, не поэтам и не народам, а владыкам-римлянам, которым те их передали и от которых они приобрели себе авторитет, то нам должно теперь вступить в другую обширную область человеческого заблуждения, в лесную чащу, которую следует вырубить, поскольку она успела затенить нестойкие в прошлом заблуждения, принявшие семена суеверий. Но Варрон и римских богов разделил на три рода: на богов известных, неизвестных и отобранных. Какая нелепость! Зачем римлянам нужны были неизвестные боги, если они имели известных? А может быть, они пожелали посостязаться с афинской глупостью? Ибо у афинян есть храм с надписью: "Неведомым богам". Но разве можно почитать то, чего не знаешь? Далее, если они уже имели известных богов, то должны были быть довольны ими и не должны были желать отобранных. Здесь их можно уличить в нечестии. Ибо если они богов отбирают, как луковицы, то те, которых они не выбирают, объявляются негодными. Мы же разделяем богов римских на два рода: на богов общих и частных, то есть на таких. которых они имеют вместе со всеми другими народами, и на таких, которых они сами изобрели. Не следует ли их отождествить с общественными и пришлыми богами? Ибо об этом свидетельствуют жертвенники пришлых богов при храме Карны и общественных - на Палатине. Так как общие боги находятся среди физических либо мифических богов, то о них уже сказано. Говоря о частных богах римских, мы изумляемся этому третьему роду неприятельских богов, потому что никакой другой народ не принял их столько, сколько приняли они. Всех остальных богов мы разделяем на два вида: одни взяты из людей, а другие просто выдуманы. Итак, поскольку мертвых обоготворяют будто бы за их заслуги при жизни, нам следует возразить и показать, что они не заслужили этого. Верят, что Эней, этот не стяжавший славы воин, поверженный камнем, обожал своего отца. Что за низменное, прямо на собак оружие! И как позорна рана от него! Но Эней оказывается еще изменником отечества, таким же, как Антенор. И хотя это многим не нравится, следует знать, что Эней покинул соотечественников, когда родина его была в огне, и что его нужно ставить куда ниже той карфагенской женщины, которая не последовала за своим мужем Гасдрубалом, робко умолявшим врагов, как Эней, не подумала, взяв с собой детей, сохранить через бегство свою красоту и своего отца, но бросилась в огонь пылавшего Карфагена, словно в объятия погибающего отечества. Благочестив ли Эней лишь потому, что взял с собой единственного сына и престарелого отца, когда бросил Приама и Астианакта? Но римлянам он должен быть еще ненавистнее, ибо они в своих клятвах благосостояние императоров и их семейств ставят выше блата своих детей, жен и всего того, что для них дорого. Боготворят сына Венеры, и Вулкан, зная это, терпит, и Юнона дозволяет! Если сыновья достигают неба за почтение к родителям, то не скорее ли должно считать богами аргивских юношей за то, что они, дабы мать не совершила проступка в отношении святынь, превзошли обычные человеческие представления о благочестии и привезли мать, сами запрягшись в повозку? Почему не в большей степени богиня - та более чем благочестивая дочь, которая собственными сосцами питала своего отца, умиравшего от голода в темнице? Чем другим прославился Эней, разве тем, что он так и не показался в лаврентинском сражении? Вновь, как обычно, он бежал из сражения, словно предатель.

Также и Ромул сделался богом после смерти. Если это - потому, что он основал город, то почему же другие основатели городов, включая сюда женщин, не сделались богами? А ведь Ромул и брата умертвил, и коварно похитил чужих девушек. Потому он бог, потому он Квирин, что из-за него родители подняли тогда крик (quiritatum est). Чем Стеркулин заслужил божество? Если Стеркулин старательно унавоживал поля, то Авгий собрал навоза еще больше. Если безумный Фавн, сын Пика , поступал противозаконно, то его скорее следовало лечить, чем боготворить. Если дочь Фавна отличалась таким целомудрием, что даже не общалась с мужчинами то ли по дикости, то ли сознавая свое безобразие, то ли стыдясь отцовского безумства, то насколько достойнее ее именовалась бы Бона Деа - Пенелопа, которая мягкостью сумела сохранить свое целомудрие, находясь среди стольких ничтожных женихов? И Санкт получил храм от царя Плотия за гостеприимство, хотя Улисс мог доставить вам еще одного бога - в виде добросердечнейшего Алкиноя.

10. Перехожу к более гнусному. Вашим писателям не стыдно было рассказывать о Ларентине. Это была публичная женщина или тогда, когда выкормила Ромула (потому ее и называли "волчицей", что она была блудницей), или когда была любовницей Геркулеса, притом уже умершего, то есть уже бога. Ибо рассказывают, что служитель его храма, играя сам с собой в храме в камушки, чтобы представить себе противника, которого у него не было, играл одной рукой за Геркулеса, а другой - за себя, причем если бы выиграл он сам, он взял бы себе из жертв Геркулеса обед и блудницу, а если бы выиграл Геркулес, то есть другая рука, то он предложил бы Геркулесу то же самое. И вот рука Геркулеса выиграла, что можно причислить к его двенадцати подвигам. Служитель храма угощает Геркулеса обедом и приводит ему блудницу Ларентину. Обед поглощает огонь, который уничтожил тело самого Геркулеса, теперь же он истребляет все на жертвеннике. Ларентина спит одна в храме: женщине, только что вышедшей из дверей публичного дома, представляется, что во сне она сходится с Геркулесом, да и на самом деле это могло ей пригрезиться, если она думала об этом наяву. Когда рано утром она идет из храма, одного юношу Таруция, второго, так сказать, Геркулеса, охватывает страстное желание ею обладать, и он приглашает ее к себе. Она следует за ним, полагая, что это будет ей на пользу, поскольку об этом ей сказал Геркулес, и добивается, чтобы юноша с ней соединился законным браком (поистине связь с наложницей самого бога не может сойти человеку с рук!), и супруг делает ее своей наследницей. Впоследствии, незадолго до смерти она завещала народу римскому то довольно обширное поле, которое приобрела при помощи Геркулеса. Этим божественная Ларентина приобрела право на божественность и всем своим дочерям, которых она должна была сделать своими наследницами. Что же, такая достойная женщина умножила славу римских богов! Из стольких жен Геркулеса, конечно, любима одна Ларентина, ибо только она одна богата и уж гораздо счастливее Цереры, которая понравилась мертвецу. При таких примерах и при таких желаниях всего народа кто не мог быть признан богом? Кто вообще оспаривал божество у Антиноя? Был ли Ганимед ° прелестнее его или дороже его любовнику? У вас мертвецам открыто небо, вы постоянно гоните их по дороге от преисподней к звездам. Так восходят туда и блудницы, чтобы вы не думали, что своих императоров вы ставите намного выше.

11. Римляне, не довольствуясь тем, что признали богами таких, которых прежде видели, слышали и осязали, чьи изображения известны, деяния рассказаны, память о ком повсеместно распространена, требуют каких-то бестелесных и бездушных теней, собственно, названий вещей, и признают их богами, поручая отдельным божествам всякое состояние человека с самого зачатия во чреве. Так, есть некий бог Консевий, который ведает зачатием при совокуплении, есть богиня Флувиония, которая питает младенца во чреве ; потом Витумн и Сентин, при помощи которых младенец начинает жить и чувствовать; затем Диеспитер, который доводит беременную до родов. При родах присутствуют и Канделифера, потому что рожали при свете свечи, и другие богини, которые получили свое название от тех или других услуг при рождении. Римляне полагали, что помощь при родах рожденному оказывали Карменты: тому, кто рождался неправильно, помогала Постверта, а правильно рожденному - Проза. Назван был богом и Фарин - по речи (ab effatu), и Локуций - от говорения (a loquendo). Кунина оберегает дитя от дурного глаза и убаюкивает его. И Левана и Рунцина вместе его воспитывают '. Удивительно, как еще боги не позаботились об очищении детей от нечистот! Далее Потина и Эдула учат ребенка впервые пить и есть, Статина учит его стоять (statuendi), Адеона - приходить (adeundi), Абеона же - уходить (ab abeundo). У римлян есть и Домидука, а также Мента, которая учит одинаково добру и злу. Есть также боги желания (voluntas): Волюмн и Во-лета. Они имеют и Павентину, богиню страха (pavor), и Венилию, богиню надежды, Волюпию, богиню удовольствия (voluptas), и Престицию, богиню превосходства, и Перагенора - от совершения, и Конса--от совета (consilium). Ювента - богиня юношей, надевающих тогу, а Фортуна Барбата--богиня мужчин. Если говорить о свадебных богах, то у них есть Афферен-да от принесения (ab afferendis) приданого. Какой стыд! У них введены и Мутун, и Тутун, и богиня Пертунда, и Субиг, и Према Матер '. Пощадите вы богов, бесстыдники! Никто не присутствует при игрищах молодых супругов. Лишь сами новобрачные наслаждаются на ложах - и краснеют.

12. Сколько же мне их еще перечислять, богов, которых вы приняли? Не довольно ли вам краснеть? Не пойму, смеяться ли мне над неразумием или порицать слепоту. Ведь скольких богов, и притом каких, следует мне обрисовать? Больших или малых тоже? Древних или также и новых? Мужчин и женщин? Холостых или также и женатых? Мастеровых или неумелых? Сельских или городских? Отечественных или чужеземных? Ибо столько их семейств, столько родов просят установить свое происхождение, что невозможно их рассмотреть, различить и описать. Но чем шире предмет, тем более нужно сузить его, и потому, поскольку теперь мы стремимся лишь к тому, чтобы показать, что все ваши боги - люди (не потому, что вы этого не знаете, но чтобы вам напомнить, ибо вы как будто забыли), мы для краткости будем говорить только о родоначальнике их. Ибо природа родоначальника несомненно принадлежит всем потомкам его.

Боги ваши, я полагаю, происходят от Сатурна. Ибо хотя Варрон называет самыми древними богами Юпитера, Юнону и Минерву, однако нам не должно отступать от того мнения, что всякий отец древнее детей. Поэтому Сатурн старше Юпитера, как и Небо старше Сатурна: ведь Сатурн произошел от Неба и Земли. Однако я не буду говорить о происхождении Неба и Земли. Как бы то ни было, они долго были не женатыми и бездетными, прежде чем сделались супругами и родителями. Конечно, долго им пришлось расти до такой величины! Наконец, лишь только голос Неба начал грубеть, а груди Земли - твердеть, они вступили в брак. Полагаю, или Небо сошло к невесте, или Земле пришлось взойти к жениху. Как бы то ни было. Земля зачала от Неба и родила Сатурна. Достойно удивления то, что он не был похож ни на кого из родителей. Но пусть родила. По крайней мере до Сатурна никого они не произвели на свет и никого после, кроме одной только Опы. Здесь и пресеклось их потомство. Ибо Сатурн оскопил спящее Небо. Мы читали о Небе, что оно мужского рода. Ибо какой может быть отец, если он не мужчина? Но чем можно было его оскопить? У него был серп. В то время? Ведь тогда еще не было Вулкана, изобретателя железных орудий. Земля же, овдовев. не стала выходить замуж, хотя была молода. Ведь у нее не было другого Неба. Однако что же? Быть может. Море ее обнимет? Но вода в нем соленая, а она привыкла к пресной. Так что Сатурн - единственный мужчина на небе и на земле. Сам же он, достигнув совершеннолетия, вступает в брак со своей сестрой. Тогда еще не было законов, воспрещающих кровосмешение и наказывающих отцеубийство. Потом он пожрал своих сыновей: лучше самому пожрать их, чем волкам, если бы он выбросил их. Ведь он боялся, как бы кто из его сыновей не взялся по примеру отца за серп. После рождения Юпитера и его удаления он проглотил камень вместо ребенка. Благодаря этой хитрости он долго пребывал в неведении, пока наконец не подвергся нападению и не был лишен царства сыном, которого не проглотил и который вырос в убежище. Вот какого патриарха богов родили вам Небо и Земля при помощи повитух-поэтов.

Но некоторые тонко, физически, посредством аллегорий толкуют Сатурна. Именно, Сатурн якобы есть время; Небо и Земля - его родители, так как они ни от кого не происходят; серпом он снабжен потому, что временем все уничтожается, а детей пожирает потому, что все вышедшее из него он уничтожает в себе самом. Это подтверждают и именем: Kronos;- - так зовут его по-гречески, все равно что "Хронос". Равным образом его латинское имя производят от "сева" (a sationibus) те, которые думают, что он--творец и что через него семена небесные нисходят на землю. Опу присоединяют к нему как потому, что семена приносят богатство (ops) жизни, так и потому, что они появляются вследствие труда (opus). Я хотел бы, чтобы мне объяснили это двусмысленное толкование. Либо уж это был Сатурн, либо время. Если время, то каким образом Сатурн? Если Сатурн, то каким образом время? Ибо нельзя полагать, что в нем действительно присутствует и то и другое. Что же помешало почитать время в его собственном естестве? Что помешало почитать человека или басню о нем в его собственном образе, а не в образе времени? Зачем такое толкование, разве только затем, чтобы гнусный предмет подкрасить ложными объяснениями? Ты не желаешь, чтобы Сатурн был временем и потому называешь его человеком, или не желаешь, чтобы он был человеком и потому считаешь его временем. Несомненно, что ваш бог Сатурн сохранялся в древних сочинениях в качестве человека, жившего на земле. Бестелесным можно мыслить все, что не существует, в отношении существующего выдумки неуместны. Поскольку известно, что Сатурн жил, то напрасно вы понимаете его аллегорически. Вам это непозволительно, потому что вы не будете отрицать, что он был человеком и его нельзя считать ни богом, ни временем. В вашей литературе то и дело говорится о происхождении Сатурна. Мы читали об этом у Кассия Севера, у Корнелиев - Непота и Тацита, также у греков Диодора и других, которые занимались изучением древностей . Нигде нет более достоверных свидетельств пребывания Сатурна, чем в Италии. Ибо после странствования по многим странам и остановки в Аттике он поселился в Италии, или, как она тогда называлась, в Энотрии, будучи принят Янусом, или Янисом, как его называют салии . Холм, на котором он поселился, был назван Сатурновым , а город, который он основал, существует и доселе под именем Сатурнии. Наконец, вся Италия была названа в память о Сатурне. Так об этом свидетельствует страна, которая господствует над миром; и хотя не все ясно в происхождении Сатурна, однако из его деяний видно, что он был человеком. Итак, если Сатурн был человеком, то, конечно, он и происходил от человека, а не от Неба и Земли. Но так как его родители были не известны, его легко могли назвать сыном тех, детьми которых могут считаться все. Ведь кто не называет небо и землю из почтения отцом и матерью? Разве не в обычае человеческом говорить о тех неизвестных, которые вдруг появляются, что они свалились с неба? Поэтому, так как чужеземец явился внезапно, то везде стали называть его небесным. Также у нас принято людей неизвестного происхождения называть детьми земли. Я умалчиваю о том, что в древности люди были грубы и чувствами, и умом, и потому легко могли принять неизвестного им человека за бога, тем более если это был царь, да еще первый. Я еще кое-что расскажу о Сатурне, чтобы приготовить краткую речь относительно прочих богов, достаточно порассуждав о родоначальнике, и чтобы не пропустить важных свидетельств божественного писания, к которому следует испытывать полнейшее доверие в силу его древности. Ведь Сивилла существовала прежде всей вашей литературы, именно та Сивилла, которая была подлинной провозвестницей истины, и слова которой вы влагаете в уста пророков-демонов. Она шестистопным стихом так говорит о поколении Сатурна и его деяниях: "В десятое поколение рода человеческого после того, как был потоп, царствовали Сатурн, Титан и Япет, храбрейшие сыновья Неба и Земли". Итак, если вы испытываете сколько-нибудь доверия к вашим писателям и древнейшим сочинениям, уже в силу древности приближенным к тому времени, то этого достаточно, чтобы видеть, что Сатурн и его потомки были людьми. Мы не будем распространяться о каждом вашем боге, а ограничимся кратким изложением, исходя из их происхождения. Каковы потомки, видно из того, какими были предки: от смертного происходит смертное, от земного - земное. На свет является поколение за поколением. Происходят браки, зачатия, рождения. Известны отечества, владения, царства, памятники. Итак, те, которые не могут отрицать рождения богов, должны считать их людьми смертными, а признающие их смертными не должны считать их богами.

13. Но, говорят, их сила явно в них присутствует. Тех, о которых невозможно утверждать, что они с самого начала были чем-либо другим, нежели людьми, принимают в число богов, утверждая, что они сделались богами после смерти. Так думает Варрон и те, кто разделяет его заблуждения. На этом я и остановлюсь, ведь если ваши боги избраны в сонм богов как в сословие сенаторов, то вам, как людям мыслящим, придется допустить, что существует некий высочайший владыка, как бы император, имеющий власть избирать богов, ибо никто не может даровать другим то, над чем он сам не господствует. К тому же если бы они сами могли сделать себя богами после смерти, то почему они пожелали сначала побыть в низшем состоянии? Или если нет никого, кто был бы способен творить богов, то почему говорят, что сделались богами те, которых мог сделать только кто-то другой? Итак, у вас нет никакого основания отвергать то, что существует какой-то властитель (manceps) божественности. Поэтому мы рассмотрим причины избрания людей в богов. Полагаю, что вы укажете две причины. Ибо тот, кто божественность раздает, делает это либо для того, чтобы иметь помощников, защитников или украшателей своего величия, либо для того, чтобы воздать каждому по его заслугам. Какой-либо иной причины представить невозможно. Награждать кого-либо возможно или для себя или для того, кого награждают. Но первая причина не соответствует божеству, способному производить из того, что не есть бог, бога, поскольку ему при этом приписывается человеческая слабость, словно он нуждается в труде или помощи других, притом мертвых. Это тем удивительнее, что бог с самого начала мог создать себе бессмертных богов. Тот, кто об этом возьмется рассуждать, не станет на этом задерживаться, если только сравнит божественное с человеческим. Ибо следует опровергнуть и второе мнение, согласно которому бог якобы дарует людям божественность за их заслуги. Но если действительно за это им дарована божественность, если небо было открыто древним мужам за их заслуги, то следует поразмыслить, почему же впоследствии не оказалось никого, кто был бы достоин такой чести. Или на небе уже нет места? Такие уж, видите ли, у древности преимущества на небе! Посмотрим, таковы ли заслуги древних. Тот, кто говорит, что они действительно это заслужили, предполагает, что у них имелись заслуги. Разве что в древности через проступки можно было приобрести божественность, тогда вы совершенно справедливо включили в число богов кровосмесителей: брата и сестру - Опу и Сатурна. Выкраденный младенцем Юпитер не был достоин крова и сосцов человеческих и заслуженно находился на Крите. Наконец, повзрослев. Юпитер свергает с престола не кого-нибудь, а собственного отца, счастливого царя золотого века, в правление которого люди не знали ни труда, ни бедности, пребывая в безмятежном спокойствии, когда "земля не ведала плуга: все сама порождала, без просьб и молений". Юпитер, видите ли, возненавидел отца за то, что тот занимался кровосмесительством, за то, что хотел его пожрать, и за то, что оскопил его деда. Однако вот уж и сам он совокупляется с сестрою, так что я думаю, что к нему первому относится изречение: "каков отец, таков и сын" . В сыне благочестия не более, чем в отце! Если бы уже тогда существовали справедливые законы. Юпитера следовало бы разрубить пополам и зашить сразу в два мешка . После того как похоть Юпитера закалилась в кровосмешении, мог ли он сколько-нибудь колебаться, когда ему доводилось совершать менее значительные проступки, то есть заниматься прелюбодеянием и развратом? Поэзия вволю над ним порезвилась, почти так же. как имеем обыкновение делать это мы. когда нам приходится рассказывать о каком-либо беглеце, взваливая на него груз не совершенных им проступков. То его изображают расточительным, когда он якобы уплатил быка или стоимость быка и осыпал публичные дома золотым дождем, то есть деньгами открыл себе к ним дорогу, то изображают в образе орла, уносящего прочь [мальчика], то в образе поющего лебедя . Не повествуют ли эти басни о постыднейших мерзостях и величайших преступлениях? Разве не от них человеческие нравы и характеры становятся более развратными? Нам не стоит здесь подробно рассуждать о том, каким образом демоны, давно уже появившееся потомство злых ангелов, старались отвратить людей от веры посредством неверия и подобных басен. Ибо если бы природа народа, видящего пример себе в своих императорах, начальниках и учителях, была с ними не схожа, они давно уже потребовали бы себе иных примеров для подражания. Насколько же хуже их тот, который не лучше?! Вы удостоили Юпитера прозвища "Optimus" ("Лучший"), а Вергилий называет его "справедливым" . Поэтому-то все ваши боги и занимаются кровосмешением со своими, бесстыжи с чужими, нечестивы, несправедливы. Кто еще не окончательно опозорен в баснях, тот не достоин сделаться богом.

14. Но так как принято особо выделять богов, причисленных к их сонму из числа людей, и поскольку, по Дионисию Стоику, боги делятся на рожденных и сотворенных, я скажу и об этом их роде. Рассуждение наше будет касаться главным образом Геркулеса: достоин ли он неба и божественности? Разумеется, божественность присваивается за добровольно выказанные добродетели, но если божественность дана Геркулесу за храбрость, так как он все время убивал разных зверей, то что в этом удивительного? Не убивают ли зверей, и притом куда более свирепых, в одиночку сражаясь со многими, преступники, брошенные зверям, или гладиаторы, цена которых ничтожна? Если он достиг божественности за свои странствия по свету, то скольких богачей отправила в странствия приятная свобода, и скольких философов - униженная бедность? Почему не вспомнить киника Асклепиада , который весь свет осмотрел, сидя на единственной корове, которая и на спине его возила, и иногда питала своим выменем? Если Геркулес сходил даже в ад, то разве не известно, что путь туда открыт всем? Если вы обоготворили его за множество убийств и сражений, то гораздо более совершил убийств и выиграл сражений Помпеи Великий, разгромивший морских разбойников, которые не оставили в неприкосновенности даже Остию. А сколько тысяч людей истребил Сципион в одном только уголке Карфагена - Бирсе? Насколько Сципион больше достоин божественности, чем Геркулес! Присовокупите к подвигам Геркулеса совершенные им надругательства над девами и женами, подвязки Омфалы и позорно покинутый из-за исчезновения красавчика-юноши поход аргонавтов . Прибавьте к его подвигам после этих безобразий его безумие, поклоняйтесь самим стрелам, которыми он умертвил своих детей и жену! ' Кто достойнее его осудил себя на костер вследствии раскаяния в сыноубийстве? Кто, напоенный ядом за неверность жене , более заслужил того, чтобы умереть позорной смертью? И его-то вы с костра подняли на небо так же легко, как и другого, убитого божественным огнем, который, немного подучившись медицине, воскрешал мертвых. Этот сын Аполлона, также человек в силу того, что он - внук Юпитера, правнук Сатурна (или скорее ублюдок, так как отец его неизвестен и он, по свидетельству Сократа Аргосского , будучи брошенным, был найден и вскормлен еще позорнее, чем Юпитер - собачьими сосцами), был по заслугам, чего никто не может отрицать, поражен молнией. Здесь Юпитер Оптимус снова зол, жесток к внуку, завистлив в отношении искусного врача. Но Пиндар не скрывает вины Эскулапа, когда говорит, что тот был наказан за корыстолюбие и жадность , поскольку на самом деле он умерщвлял живых, а не воскрешал мертвых, злоупотребляя своим продажным искусством. Говорят, что и мать его погибла по той же причине, и по заслугам, так как она родила столь опасное для мира чудовище и взошла таким образом на небо по той же лестнице, что и он. Однако афиняне должны знать, что они приносят жертвы таким богам: ибо они Эскулапу и матери его приносят жертвы в честь своих покойных родителей . Как будто сами они не боготворят своего Тесея, настоящего бога! Отчего же не боготворить, если он покинул свою благодетельницу на чужом берегу по причине той же забывчивости или даже безумия, которое явилось причиной смерти его отца?

15. Долго было бы говорить о тех, кого вы удостоили звездного погребения и кого дерзко причислили к богам. Я думаю, что и Касторы, и Персей, и Эригона заслуживают удаления с неба так же, как и отрок Юпитера. Но что тут удивительного? Вы перенесли на небо даже собак, скорпионов и раков. Я уже не говорю о тех богах, которых вы почитаете в форме оракулов: таково уж у них свидетельство божественности. Что? Вы думаете, что есть боги такие, во власти которых находится печаль, так, например, есть Видуй, который отделяет (viduet) душу от тела, а вы не дозволяете заключать его в стены; есть также Кекуль, который отнимает зрение у глаз; есть Орбона, которая лишает потомства, и есть, наконец, богиня самой смерти . Опуская прочее, скажу, что, по нашему мнению, есть боги и мест в городах, или боги-места: и Отец Янус и богиня Яна - для арок, и бог семи гор (montes septem) - Септемонтий. Одни из этих богов имеют жертвенники и храмы в тех же самых местах, другие - в чужих местах и на чужие средства. Я умалчиваю об Асценсе, получившем свое название от восхождения (a scansione), о Кливиколе, получившей свое имя от холма (a clivis). Умалчиваю также о богах Форкуле, называющемся от дверей (a foribus), о Кардее, называющейся от дверных петель (a cardinibus), о Лиментине, называющемся от порогов (limines), или о других, которым ваши соседи поклоняются под именем придверных богов. Ибо что тут особенного, когда вы имеете особых богов в публичных домах, кухнях и даже тюрьмах? Вот так этими бесчисленными, собственно римскими богами, среди которых распределяются разнообразнейшие жизненные обязанности, наполняется небо, так что уже нет нужды в прочих богах. Но так как у римлян те боги, о которых мы сказали выше, почитаются частным образом и посторонним о них узнать не легко, то каким образом все то, чем, по мнению римлян, эти боги заведуют, успешно совершается во всяком роде и у любого народа, когда их гаранты бывают здесь не только лишены почестей, но о них даже и не знают?

16. Но, говорят, некоторые боги открыли плоды и то, что необходимо для жизни. Спрашиваю вас, когда вы говорите, что они это нашли, то не сознаетесь ли вы этим, что то, что они нашли, существовало раньше? Итак, почему вы не почитаете творца этих даров, а вместо него почитаете тех, которые нашли их? Ибо прежде чем что-либо найти, всякий, само собой разумеется, благодарит виновника этого и сознает, что Бог тот, кому поистине принадлежит роль Создателя, которым создан и тот, кто нашел, и то, что найдено. В Риме не знали зеленой африканской фиги, пока Катон не принес ее в сенат, чтобы показать, насколько близко к Риму это враждебное государство, на покорении которого он всегда настаивал . Гней Помпеи впервые ввез в Италию вишню из Понта. На мой взгляд, открыватели плодов также могли в благодарность снискать у римлян божественность. Все это так же несостоятельно, как и то, что богами становятся за изобретение искусств. Если современных художников сравнить с древними, то насколько нынешние достойнее обожествления! Я спрашиваю вас: разве не во всех искусствах древность устарела, так как ежедневно повсюду появляются все новые произведения? Поэтому вы просто наносите ущерб славе тех, кого обоготворяете за их искусства, поскольку тем самым вызываете их на состязание с непобедимыми соперниками.

17. Наконец, вы не отказываете хранителям вашей религии, чтобы они признавали богами всех тех, кого признала богами еще древность и в кого уверовали следующие поколения. Поэтому и до нас дошел этот величайший римский религиозный предрассудок, на который нам придется ополчиться, выступив против вас, язычники. Именно, говорят, что римляне сделались владыками и правителями всего мира потому, что заслужили это неукоснительным выполнением религиозных обязанностей, в силу чего возобладали едва ли не именно боги римлян. Разумеется, это Стеркул, Мутун и Ларентина даровали им мировое господство! Видимо, все же римский народ определен к господству своими собственными богами. Ибо я не думаю, чтобы чужеземные боги скорее пожелали господства чужого народа, чем своего собственного. чтобы они пренебрегли, оставили и даже предали свою отчизну, где они родились, выросли, прославились и были погребены. Поэтому тот же Юпитер не дозволил бы римскому оружию завоевать свой Крит, забыв и свою Идейскую пещеру, и медные щиты корибантов, и "тончайший" запах своей кормилицы. Разве он не предпочел бы всему Капитолию свою могилу, чтобы скорее господствовала та страна, в которой покоится его прах? Неужели Юнона могла бы пожелать, чтобы был сожжен, притом потомками Энея, тот Карфаген, который она любила и предпочла Самосу? Известно ведь, что ...здесь ее колесница стояла, Здесь и доспехи ее. И давно мечтала богиня, Если позволит судьба, средь народов то царство возвысить. Не смогла она; бедная, противостоять судьбе! Однако Судьбе, отдавшей в их руки Карфаген, римляне не воздали столько чести, сколько воздавали Ларентине. Но эти боги не дают власти над царствами. Если Юпитер царствовал на Крите, Сатурн - в Италии, Исида - в Египте, то там царствовали и те, кому довелось покорить и весьма набожных царей. Итак, раб творит владык, и бывший раб Адмета расширяет владения римских граждан, губя в то же время своего верного почитателя Креза, введя его в заблуждение двусмысленным оракулом . Почему же бог побоялся твердо возвестить, что Крез будет лишен царства? Можно подумать, что боги, наделенные царской властью, когда-либо были в состоянии защитить свои города! Если они имеют достаточно силы, чтобы защитить римлян, то почему Минерва не защитила Афины от Ксеркса? Или почему Аполлон не сберег Дельфы от Пирра? Пусть охраняют Рим те, которые утратили свои города, если римское благочестие это заслужило! Но разве религия римлян приобрела свой теперешний вид не после приобретения высшей власти и расширения границ? Хотя богослужение было введено Нумой , однако тогда религия еще не переводила ваше имущество на статуи и храмы. Религия была бережлива, обряды бедны, жертвенники временны, сосуды убоги, дым из них скуден, а самого бога нигде не было. Так что римляне сделались религиозными не прежде, чем великими, и не потому они велики, что религиозны. Напротив, каким образом римляне могли приобрести власть своей набожностью и великой заботой о богах, когда они приобретали эту власть, скорее оскорбляя богов? Ибо, если я не ошибаюсь, всякое царство приобретается при помощи войны и войнами же расширяется. И победители государства оскорбляют и государственных богов. Ибо победители в равной степени разрушают и стены и храмы, убивают и граждан и жрецов, грабят и священное и мирское. Сколько у римлян трофеев, столько и святотатств; сколько триумфов над народами, столько их и над богами. Победителям достаются и статуи богов, которые, если они способны ощущать, то, конечно, не любят своих похитителей. Но так как боги ничего не чувствуют, то их оскорбляют безнаказанно, а так как их безнаказанно оскорбляют, то напрасно их и почитают. Так что тот, чье величие достигнуто победами, не может расширять его религиозными заслугами, и либо по мере роста он оскорбляет религию, либо по мере оскорбления растет. Все народы, каждый в свое время, имели царства, как, например, ассирийцы, мидяне, персы, египтяне. Некоторые из них царствуют до сих пор, однако и те, которые потеряли царства, не оставались без религии и почитания даже немилостивых к ним богов, пока наконец почти все господство не перешло к римлянам. Так что судьба времен владеет царствами. Ищите Того, Кто установил порядок времен. Он же распределяет царства, и теперь сосредоточил в руках римлян высшую власть, словно деньги, взысканные со многих должников и сложенные в один сундук. Что Им определено относительно этой власти, знают те, кто стоит к Нему ближе всех .


О свидетельстве души

1. Тому, кто пожелает из самых распространенных сочинений философов, поэтов или каких-нибудь других наставников языческой учености и мудрости заимствовать свидетельства христианской истины, дабы обличить ее недругов и гонителей при помощи их же сочинений как в собственных ошибках, так и в несправедливости к нам,-понадобится для этого великая любознательность и еще большая память. Некоторые, впрочем,- кто сохранил и прилежную любознательность, и твердость памяти в отношении прежней литературы,-действительно снабдили нас небольшими сочинениями на сей счет. Они особо упоминают и приводят свидетельства относительно смысла, происхождения, преемства и доказательности тех суждений, из которых можно понять, что мы не внесли ничего столь нового и необычного, в чем не смогли бы снискать одобрения в самых распространенных и употребительных сочинениях,-хотя и отвергли кое-какие ошибки и привнесли некоторую правильность.

Однако невообразимое упрямство людское отказывает в доверии даже тем своим наставникам, которые считаются превосходными и наилучшими в прочих вещах,-лишь только у них найдут доводы в защиту христиан. Поэты тогда пусты, когда приписывают богам человеческие страсти и разговоры. Философы тогда глупы, когда стучат в двери истины. Некто будет считаться мудрым и благоразумным лишь до тех пор, пока не возвестит нечто христианское: ибо если он приобретет кое-какую мудрость и благоразумие, отвергая обряды или осуждая век сей,-его сочтут христианином. Поэтому у нас уже не будет ничего общего с сочинениями и учением о превратном счастье, где доверяют скорее вымыслу, чем истине. Кто-то, пожалуй, мог проповедовать о единственном и едином Боге. Но уж во всяком случае [нам] не сообщено ничего такого, что христианин счел бы невозможным порицать; то же, что сообщено, не все знают, а те, кто знает, не доверяют своему знанию, - уж очень далеки люди от признания наших сочинений, и к ним обращается лишь тот, кто уже стал христианином.

Я прибегаю к новому свидетельству, которое, впрочем, известнее всех сочинений, действеннее любого учения, доступнее любого издания; оно больше, чем весь человек,-хотя оно и составляет всего человека. Откройся нам. душа! Если ты божественна и вечна, как считает большинство философов, ты тем более не солжешь. Если ты не божественна в силу своей смертности (как представляется одному лишь Эпикуру), ты тем более не будешь лгать,-сошла ли ты с неба или возникла из земли, составилась ли из чисел или атомов. начинаешься ли вместе с телом или входишь в него потом,-каким бы образом ты ни делала человека существом разумным, более всех способным к чувству и знанию.

Я взываю к тебе,-но не к той, что изрыгает мудрость, воспитавшись в школах, изощрившись в библиотеках, напитавшись в академиях и аттических портиках. Я обращаюсь к тебе- простой, необразованной, грубой и невоспитанной, какова ты у людей, которые лишь тебя одну и имеют, к той, какова ты на улицах, на площадях и в мастерских ткачей. Мне нужна твоя неискушенность, ибо твоему ничтожному знанию никто не верит. Я прошу у тебя то, что ты привносишь в человека, то, что ты научилась чувствовать или от себя самой, или с помощью творца твоего, каков бы он ни был. Ты, сколько я знаю, не христианка: ведь душа обыкновенно становится христианкой, а не рождается ею. Но теперь христиане требуют свидетельства от тебя, чужой, против твоих же,-чтобы они постыдились хоть тебя, ибо они ненавидят и высмеивают нас за то, в знании чего они сейчас уличают тебя .

2. Мы потому неугодны, что во всеуслышание называем этим единственным именем единственного Бога, от Которого все и Которому все подвластно. Засвидетельствуй, душа, если ты знаешь это. Ведь ты, как мы слышим, открыто и со всей свободой, которой пет у нас, возвещаешь так: "Что Бог даст" и "Если Бог захочет". Этими словами ты указываешь, что существует Тот, власть Кого ты признаешь и на волю Кого обращаешь свой взор. При этом ты утверждаешь, что не существует других богов, которых перечисляешь по именам: Сатурн, Юпитер, Марс, Минерва. Ты ведь утверждаешь, что существует лишь один Бог, и лишь Его , ты называешь Богом; поэтому, когда порой ты и тех называешь; богами, ясно, что ты пользуешься чужим и как бы взятым в долг именем. Не скрыта от тебя и природа того Бога, Которого мы проповедуем. "Бог благ", "Бог благотворит"-вот твой глас. И ты, конечно, прибавляешь: "А человек зол",-указывая этим противопоставлением, непрямо и фигурально, что человек зол именно потому, что удалился от Благого Бога. И ты столь же , охотно, как это подобает христианину, провозглашаешь, что Бог добра и благости есть источник всякого благословения (это у нас считается наивысшим таинством учения и общения): "Бог тебя благословит". Но если ты благословение Божье обращаешь в проклятие, то, как и следует, вместе с нами признаешь всю власть Его над нами.

Находятся и такие, которые, не отвергая Бога, не признают Его Надзирающим, Распоряжающимся и Судящим, за что нас более всего и порицают, ибо мы принимаем это учение из страха перед возвещенным судом. Почитая Бога таким образом, они освобождают Его от тягот надзирания и наказания, не признают за Ним даже и гнева. "Ибо,-говорят они,-если Бог гневается, Он подвержен порче и страсти; а то, далее, что страдает и портится, может даже и погибнуть,-для Бога же это недопустимо". Соглашаясь при этом, что душа божественна и произошла от Бога, они впадают, по свидетельству самой души, в противоречие с тем [своим] мнением, которое приведено выше. Ведь если душа божественна или дарована Богом, то она, без сомнения, познала Дарителя своего, а если познала, то, конечно, и страшится Его-столь великого Творца.

Как же не страшиться ей Того, Кого она желала бы видеть милостивым, а не гневным? Откуда, в таком случае, естественный страх души перед Богом, если Бог не знает гнева? Как вызывает страх Тот, Кто не знает оскорбления? А чего страшатся, как не гнева? А откуда гнев, если не из желания наказать? Откуда желание наказать, если не из правого суда? Откуда сам суд, если не из всемогущества? А кто всемогущ, кроме единого Бога?

Именно поэтому тебе, душа, подобает со всей искренностью, без всякой насмешки и колебания, провозглашать и про себя и во всеуслышание: "Бог зрит все", "Препоручаю Богу", "Бог воздаст", "Бог рассудит меж нами". Откуда это у тебя,-ты ведь не христианка? Ведь часто, даже увенчавшись головной повязкой Це-реры, накинув алый плащ Сатурна или полотняное одеяние Иси-ды, в их храмах ты слезно взываешь к Богу-Судии. Ты стоишь перед Эскулапом, украшаешь медную Юнону, одеваешь на Минерву шлем с фигурными изображениями,-и никого из этих богов не призываешь. На форуме своем ты взываешь к иному Судии, в храмах твоих терпишь иного Бога. О свидетельство истины,-оно превращает тебя в свидетеля христиан перед лицом самих демонов!

3. И в самом деле, какой-то последователь Хрисиппа насмехается над нами, будто мы, признавая существование демонов, не доказываем этого,-хотя только мы и изгоняем их из тел! Да ведь твои заклятия, душа, говорят, что демоны существуют и вызывают отвращение! Ты называешь демоном человека, исполненного нечистоты, злобы, высокомерия или любого порока, который мы приписываем демонам,-и столь несносного, что он неизбежно вызывает ненависть. Ты понимаешь сатану всякий раз как страдаешь, испытываешь омерзение или проклинаешь. А мы считаем его вестником зла, творцом всякого заблуждения, извратителем всего мира. С самого начала он так обольстил человека, что тот нарушил заповедь Божью и потому был отдан смерти, а тем самым подверг этому проклятию и весь род [человеческий], произошедший из его семени. Значит, ты чувствуешь губителя своего,-хотя знают его только христиане да какая-нибудь секта подле Господа,-но ведь и ты узнала его, раз возненавидела.

4. Ну, а теперь, что до суждения, которое более всего тебе близко, ибо относится к твоему собственному положению, то мы утверждаем: ты пребываешь и после конца жизни в ожидании Судного дня, когда сообразно заслугам будешь определена на муку или успокоение уже навечно. Для того чтобы испытать это, ты, конечно, должна получить обратно прежнюю свою субстанцию (substantia),-материю (materia) и память того же самого человека, - ибо ты не можешь чувствовать ни зла, ни добра вне способности плоти к ощущению, да и суд не имеет никакого смысла, если не представлен тот самый, кто заслужил приговор суда. И хотя это христианское мнение гораздо предпочтительнее Пифа-горова, ибо не переселяет тебя в зверей; хотя оно полнее Платонова, ибо возвращает тебе тело, твое достояние; хотя оно серьезнее Эпикурова, ибо защищает тебя от гибели, - все же, за одно имя свое, считается пустым, глупым и, как говорится, предрассудком. Но мы не устыдимся, если ты подкрепишь этот наш предрассудок. Ибо, во-первых, вспоминая о каком-нибудь усопшем, ты называешь его "несчастным" не потому, разумеется, что он лишился благ жизни, но потому, что уже подвергся суду и наказанию. Кроме того, ты называешь мертвых "покойными", признавая этим, что жизнь тягостна, а смерть благодетельна. Впрочем, ты говоришь об их покое и тогда, когда выходишь за ворота с яствами и напитками к могилам, чтобы принести жертвы скорее себе самой, или приходишь с могил, охмелев. А мне нужно твое трезвое мнение. Ты называешь мертвых несчастными, когда говоришь от себя самой, будучи далеко от них. Ведь на пиру, где они словно бы присутствуют, возлежа вместе с тобой, ты не можешь сетовать на их участь. Ты должна льстить тем, благодаря кому живешь веселее. Ты, значит, называешь несчастным того, кто ничего не чувствует? Но что на самом деле бывает, когда ты злословишь над ним, словно над чувствующим, поминая его с какими-нибудь язвительными нападками? Ты просишь ему тяжелой земли, а пеплу-мучения в преисподней. А кому ты обязана благодарностью за благую долю, костям и пеплу того ты просишь покоя и хочешь, чтобы в преисподней он "упокоился с миром".

Если для тебя нет страдания после смерти, если не сохраняется никакого чувства, если, наконец, ты и сама превращаешься в ничто, покинув тело, то зачем ты обманываешь себя, утверждая, что и по смерти способна чувствовать? Более того, почему ты боишься смерти, если тебе нечего бояться по смерти, ибо после нее нет страданий? Можно, конечно, возразить: смерти нужно бояться не потому, что она грозит чем-то в мире ином, а потому, что отнимает благо жизни; но так как одновременно ты оставляешь и много большие тяготы жизни, то страх перед худшей участью ты удаляешь тем, что приобретаешь больше. Да и вообще не нужно страшиться утраты благ, которая возмещается другим благом-успокоением от тягог. Не нужно страшиться того, что освобождает нас от всякого страха. Если ты боишься уйти из жизни, поскольку считаешь ее наивысшим благом, то тем более не следует бояться смерти,-ведь ты не знаешь, зло ли она. А если боишься,-стало быть, знаешь, что она зло. Но ты не сочла бы ее злом и не боялась бы, если бы не знала: бывает после смерти нечто такое, что делает ее злом, которого ты боишься. Не станем говорить о естественном страхе смерти: никто не должен страшиться того, чего не в силах избежать.

Я приступаю к другой части-[именно], к надежде на лучшее после смерти. В самом деле, почти всем врождено желание посмертной славы. Долго будет толковать о Курциях и Регулах или о греческих мужах, которых непрестанно хвалят за презрение к смерти ради посмертной славы. Да и сегодня кто не стремится упрочить о себе память, сохраняя имя свое литературными трудами, либо просто похвалою своим нравам, либо пышностью гробниц? Почему душа и сегодня стремится к тому, чего желает после смерти, и так усердно готовит то, чем будет пользоваться после исхода из тела? Разумеется, она ничуть не заботилась бы о будущем, если бы ничего о нем не знала. Но, быть может, об ощущении после смерти ты знаешь вернее, чем о Воскресении, которое когда-то наступит,-из-за которого нас и обвиняют в предрассудках. Но ведь и об этом проповедует душа. Ибо если о человеке, давно уже умершем, спрашивают как о живом, то самое обычное дело сказать: "Он уже ушел, но должен возвратиться".

5. Эти свидетельства души чем истиннее, тем проще, чем проще, тем доступнее, чем доступнее, чем известнее, тем естественнее, а чем естественнее, тем божественнее. Не думаю, чтобы кому-то они могли показаться вздорными или смешными, если он поразмыслит о величии природы,-по нему и нужно судить о достоинстве (auctoritas) души. Сколько ты дашь наставнице, столько же присудишь и ученице. Природа-наставница, душа-ученица. Все, чему научила первая и научилась вторая,-сообщено Богом, а Он-Руководитель самой наставницы.

А что душа может составить себе представление о Верховном Наставнике, об этом можно судить по той душе, которая есть в тебе. Вчувствуйся в ту, которая сделала тебя способным чувствовать. Познай прорицательницу в пророчествах, толковательницу в знамениях, провидицу в событиях. Разве удивительно, что душа, данная человеку от Бога, способна прорицать? Так ли удивительно, что она знает Того, от Кого дана? Даже стесненная недругом, помнит она о своем Творце, о Его благости и заповеди, о своем конце и даже о своем недруге. Так ли удивительно, что она, данная от Бога, вещает то, что Бог дал знать своим?

Тот, впрочем, кто не считает подобные проявления души поучением природы или молчаливыми посланиями врожденной совести, - тот, скорее, усмотрит в этом обыденный и даже порочный способ вести беседу при помощи расхожих, да к тому же книжных мнений. Несомненно, душа старше буквы, слово-старше книги, а чувство-старше стиля, и сам человек-старше философа и поэта. Но разве поэтому нужно думать, что до появления литературы и ее распространения люди были немы без таких речей? Разве никто не говорил о Боге и Его благости, о смерти, о преисподней?

Речь, мне кажется, была бедна; но ее и вообще не могло быть в отсутствие того, без чего даже и сейчас она не может стать лучше, изобильнее и разумнее,-если не существовало еще того, что ныне так легко, привычно и так близко, что рождается почти на самых губах,-то есть письмен не было в мире прежде чем, как я думаю, не родился Меркурий 30. А откуда же, спрашиваю я, в сами эти сочинения попало и распространилось в речи то, чего ни один ум никогда не представлял, ни один язык не произносил, ни одно ухо не слышало? Да ведь Божественное Писание, которое есть у нас и у иудеев, к дикой маслине коих и мы привиты, много старше языческих сочинений, в большинстве не слишком древних,-как мы показали это в своем месте для утверждения его достоверности. И если душа заимствовала свои речения из сочинений, то, надо полагать, несомненно из наших, а не из ваших, ибо древние сочинения более способны наставить душу, нежели позднейшие, которые и сами полагались на поддержку первых. Ибо если мы и допустим, что душа получила наставления из ваших сочинений, все же наставление это восходит к первоначальному истоку, а он целиком принадлежит нам, как и все, что удалось заимствовать из наших сочинений и передать другим. А поскольку дело обстоит именно так, то не слишком важно, создано ли сознание души (animae conscientia) самим Богом или же Божественными сочинениями. Почему же ты хочешь, человек, чтобы все это вошло в прочный повседневный обиход из твоих человеческих сочинений?

6. Итак, доверяй своим сочинениям, тем более,-как мы разъясняем.-верь божественным, но особенно,-по решению самой души. -верь природе. Выбери из этих сестер истины ту, которую ты почитаешь более верной. Если в своих сочинениях ты сомневаешься, то ни Бог, ни природа не обманут. А чтобы поверить природе и Богу, верь душе,-и тогда окажется, что ты и себе поверишь. Душу ты ценишь в меру того, чем она тебя сделала, ей ты принадлежишь целиком, она для тебя-все, без нее ты не можешь ни жить, ни умереть, ради нее пренебрегаешь и Богом. А раз ты боишься стать христианином,-спроси ее: почему, почитая других, она славит имя Божье? Почему, браня духов, вызывает к демонам? Почему заклинает небо и проклинает землю? Почему служит в одном месте, а защитника ищет себе в другом? Почему судит о мертвых? Почему на устах ее речи христиан, которых она не желает ни слышать, ни видеть? Почему она научила нас этим речам или переняла их у нас? Почему она или учила, или училась?

При такой нескладности жизни складность учения подозрительна. Ты неразумен, если эту складность станешь приписывать только нашему или греческому языку (которые в родстве между собою)-до такой степени, что пренебрежешь всеобщностью природы. Душа сошла с небес не только для латинян или аргивян 33. Человек одинаков во всех народах, различны лишь имена;

душа одна-различны голоса; дух един-различны звуки; у каждого народа свой язык, но материя языка-всеобща.

Повсюду Бог и повсюду благость Божья; повсюду демоны и демонские проклятья, повсюду призывы к Суду Божьему; повсюду смерть и сознание смерти, и повсюду свидетельство этого. Всякая душа по праву своему возглашает то, о чем мы не смеем и пикнуть. Стало быть, всякая душа заслуженно является и виновницей и свидетельницей,-и настолько же виновница заблуждения, насколько свидетельница истины, и в Судный день предстанет перед чертогами Божьими, не имея, что сказать.

Ты проповедовала Бога, но не искала Его, отвращалась от демонов и почитала их, взывала к Суду Божьему и не верила в него, представляла себе муки адовы и не остерегалась их, разумела имя христианское и христианское имя преследовала.


АПОЛОГИЯ

Источник: Творения Кв. Септ. Флор. Тертуллиана. Часть1. Апологетические сочинения Тертуллиана. Киев: Тип. Акц. Об-ва "Петр Барский, в Киеве". 1910. с. 81-204.

Перевод: Н. Щеглова

OCR: Одесская богословская семинария

1.

Если вам, представители римской власти, председательствующим на открытом и высоком месте, почти на самой вершине государства для того, чтобы производить суд, не дозволено явно разбирать и лично исследовать, в чем собственно состоит дело христиан; если относительно этого только одного дела ваша власть или боится или стыдится публично производить дознания по строгим правилам справедливости; если наконец, что случилось весьма недавно, ненависть к этой секте, чрезмерно деятельная в домашних судах, заграждает путь к защите: то да позволено будет истине дойти до ваших ушей по крайней мере тайным путем беззвучных букв. Она ничего не выпрашивает своему делу, потому что и не удивляется своему положению. Она знает, что она живет на земле, как чужестранка, что между чужими ей легко найти себе врагов; но при этом знает, и то, что она имеет свое происхождение, жилище, надежду, любовь к себе, честь на небесах. Теперь одного только она желает, чтобы не осуждали не,не узнав ее. Что потеряют законы, господствующие в своем царстве, в том случае, если ее выслушают? Не тем более ли будет прославляться сила их, если они будут осуждать ее, даже выслушав ее? Но если они будут осуждать ее, не выслушав ее, то кроме упрека в несправедливости, будут заслуживать подозрение в некотором сознании, именно: не хотят выслушивать ее потому, что не в состоянии осуждать ее по выслушивании ее. Итак мы поставляем пред лицом вашим первою причиною несправедливой ненависти к имени христиан это. Эту несправедливость та самая причина, которая по-видимому ее извиняет, на самом деле и обвиняет и осуждает ее, то есть, незнание. Ибо что несправедливее того, что люди ненавидят то, чего не знают, хотя оно и заслуживало бы ненависти. Ибо тогда только оно заслуживает ненависти, когда разузнают, заслуживает ли оно. Если же знание вины отсутствует, то чем защищается справедливость ненависти, которую должно оправдать не тем, что есть, но знанием. Так как ненавидят потому, что не знают, каково есть то, что ненавидят, то почему оно не может быть таким, чего они не должны бы ненавидеть? Итак мы доказываем одно другим: и то, что они не знают, потому что ненавидят, и то, что они несправедливо ненавидят, так как не знают. Доказательство незнания, которое осуждает несправедливость в то время, как защищает, есть; ибо все, которые прежде ненавидели, потому что не знали, каково то, что ненавидели, перестают и ненавидеть, лишь только перестают не знать. Из них делаются христиане, конечно, благодаря приобретению точного знания, и они начинают ненавидеть то, чем были прежде, и проповедовать то, что раньше ненавидели, и их теперь столько, сколько и нас обвиняемых. Вопят, что государство наполнено христианами, что христиане находятся в деревнях, городах, на островах; сокрушаются о том, что люди всякого пола, всякого возраста, всякого звания и всякого сана принимают христианство, как бы о великом бедствии. Однако это самое побуждает их предполагать, что здесь скрывается какое либо благо. Им непозволительны некоторые предположения, им неугодно поближе познакомиться с делом. Здесь только человеческая любознательность цепенеет. Любят не знать, тогда как другие радуются, что узнали. Насколько больше Анахарсис осудил бы этих не знающих, которые однако судят о знающих, чем тех необразованных, которые однако судили об образованных? Им желательнее не знать, потому что они уже ненавидят. Поэтому они наперед решают, что то, чего они не знают, таково, что они не могут не ненавидеть, если узнают. Ибо если не найдется никакого разумного основания к ненависти, то, конечно, самое лучшее будет оставить несправедливую ненависть. Если же установлена будет преступность, то у ненависти не только ничего не отнимется, но напротив она приобретет себе непоколебимость даже авторитетом самой справедливости. - Но, говорят, христианство не должно считать благом потому только, что оно многих обращает на свою сторону, ибо сколько таких, которые всецело предаются злу, которые перебегают на сторону развращения. - Кто это отрицает? Однако то, что действительно есть зло, даже те самые, которых оно порабощает, не осмеливаются защищать, как добро. Природа всякое зло покрыла одеждою страха. или стыда. Так злодеи сильно желают скрываться; стараются не показываться; трепещут, если бывают пойманы: отрицаются, если их обвиняют; нелегко и не всегда сознаются даже в том случае, если их подвергают пыткам, жалуются, если их справедливо осудят, пересчитывают в себе самих проявления злой воли, приписывают их иди судьбе или звездам. Ибо они не хотят, чтобы им принадлежало то, что они признают злом. А христианин делает ли что либо подобное? Никому не стыдно; никто не раскаивается, разве только в том раскаивается, что раньше не был христианином. Если кто порицается, то он этим славится; если обвиняется, то не защищается; спрошенный сознается даже добровольно; осужденный воздает благодарность. Что это за зло, которое не имеет натуральных свойств зла: страха, стыда, увертки, раскаяния. плача? Что это за зло, ответчик за которое радуется, обвинение в котором ест желание, а наказание за которое есть блаженство? Ты не можешь назвать эго безумием, так как ты изобличен в незнании.

2.

Но если достоверно то, что мы преступники и притом величайшие; то почему вы сами относитесь к нам не так, как к подобным нам, то есть, к прочим преступникам, хотя к одному и тому же преступлению должно было бы быть одно и тоже отношение? Когда другие обвиняются во всем том, в чем мы обвиняемся, то они для доказательства своей невинности и сами себя защищают и пользуются наемными адвокатами. Им открыта возможность и отвечать и возражать, так как и вообще не дозволено осуждать тех, которые не защищались и не выслушивались. Но одним только христианам не дозволяют ничего говорить, что оправдывало бы их дело, что защищало бы истину, что и предохраняло бы судью от несправедливости. Только того и ожидают, что необходимо для общественной ненависти, именно: признания в имени, а не расследования преступления. Когда производите следствие по .делу какого либо преступника, то вы произносите приговор не тотчас после того, как он объявит себя человекоубийцею, или святотатцем, или кровосмешником, или общественным врагом (я называю свои елогии) но после того, как узнаете свойство преступления, число, место, образ, время, свидетелей, соучастников. С нами ничего такого не делают, хотя должно было бы расследовать все то, в чем ложно обвиняют нас, а именно: сколько каждый из нас пожрал умерщвленных детей? сколько при погашенных свечах уже совершил кровосмешений? какие были при этом повара, какие собаки? 0, какая честь была бы судье, если бы он открыл того, который пожрал уже сотню младенцев! Напротив, мы знаем, что разыскивать нас даже запрещено. Когда Плиний Младший управлял провинциею, то он, одних христиан осудив, а других лишив должностей, обратился за разрешением к тогдашнему императору Траяну, что ему делать на будущее время, так как он был смущен самым множеством их. К этому Плиний Младший присовокупил, что он, кроме решительного отказа приносить жертвы, узнал о них только то, что у них бывают собрания до рассвета для прославления Христа, как Бога, и для распространения учения в своем обществе, и что они запрещают человекоубийство, прелюбодеяние, обман, вероломство и прочие преступления. Тогда Траян ответил ему: хотя людей этих отыскивать не должно, но наказывать должно, если их представят. О решение, по необходимости смешенное! Он утверждает, что людей этих не должно отыскивать, как невинных, а вместе с тем повелевает наказывать их, как виновных. Он щадит и свирепствует; он скрывает и открывает. Зачем ты проводишь себя самого таким решением?. Если осуждаешь, то почему не отыскиваешь? Если не отыскиваешь, то почему и не освобождаешь? Для отыскивания разбойников избирается по жребию военная стража во всех провинциях. По отношению к виновным в оскорблении императорского величества и по отношению к общественным врагам всякий человек есть воин. Розыски распространяются на соучастников и свидетелей. Одного только христианина не дозволено отыскивать, а представлять дозволено, как будто отыскивание имеет сделать что-либо другое, кроме представления. Итак вы осуждаете представленного, которого никто не хотел отыскивать, который, мне кажется, уже не потому заслужил наказание, что виновен, а потому, что найден тот, которого не должно было найти. Вы поступаете с нами не по закону судопроизводства чад преступниками и в ток еще, что их, если они отрекаются, вы подвергаете пыткам для того, чтобы они признались, а нас - для того, чтобы мы отреклись. Но если бы действительно то было зло, что мы открыто признаем; то тогда мы, конечно, стали бы отрекаться, а вы принуждены были бы заставлять нас к признанию пытками. Вы не в праве полагать, что преступления не должно открывать при помощи розысков потому, что вы знаете о совершении их из признания имени; так как вы, зная, что такое человекоубийство, тем не менее, когда преступник сознается в этом, стараетесь узнать образ совершения этого преступления. Так как вы предполагаете о наших преступлениях из признания имени; то для вас тем преступнее принуждать нас отрекаться от этого признания, чтобы мы, отрекаясь от него, вместе с тем отреклись и от тех преступлений, о которых вы предполагаете из признания имени. Но, я полагаю, вы не хотите, чтобы мы, которых вы считаете отъявленными преступниками, гибли. Поэтому, конечно, вы обыкновенно, говорите человекоубийце: отрекайся, и если он упорствует в своем признании, то вы, обыкновенно, повелеваете подвергать его пыткам, как безбожника. Если вы поступаете с нами не так, как с виновными; то следовательно вы признаете нас невинными. Поэтому как будто вы не хотите, чтобы мы, невинные, оставались при своем признании, о котором вы знаете, что его должно осуждать по необходимости, а не по справедливости. Человек говорит во всеуслышание: я христианин. Он говорит то, что он есть; а ты хочешь услышать то, что он не есть. Вы, заботящиеся об открытии истины, от одних только нас стараетесь услышать ложь. Он говорит: я то, о чем ты спрашиваешь, я ли это. Зачем ты толкаешь меня на ложь. Я признаюсь, а ты подвергаешь пыткам. Что же ты стал бы делать, если бы я стал отрекаться? Другим, если они отрекаются, вы, конечно, не легко верите; а нам, если мы отрекаемся, вы тотчас верите. Такое извращение должно было бы навести вас на ту мысль, не скрывается ли здесь какая либо тайная сила, которая заставляет вас поступать вопреки формы, вопреки обычая судопроизводства и вопреки также самих законов. Ибо, если я не ошибаюсь, законы повелевают открывать преступников, а не скрывать их; они предписывают осуждать признавшихся, а не освобождать. Таковы постановления сената, таковы мандаты императоров, такова та власть, служителями которой вы состоите. Ваше господство гражданское, а не деспотическое. У деспотов пытки употребляются и как наказание, а у вас они допускаются только для расследования дела. Ими храните вы закон до сознания, а если сознание предваряет их, то тогда они становятся уже ненужными. Тогда нужно решение; тогда преступник должен удовлетворить долгу наказания и не должен быть освобожден. поэтому никто и не желает освободить его; непозволительно желать этого; поэтому и никого не принуждают отрекаться. Христианина ты считаешь винновым во всякого рода злодеяниях, врагом богов, императоров, законов, обычаев, всей натуры, и однако принуждаешь отрекаться, чтобы освободить его, которого ты не можешь освободить, если он не отречется. Ты действуешь против законов, ибо ты хочешь, чтобы он утверждал то, что он невинен, чтобы ты мог объявить его таким даже вопреки его желанию, и чтобы он не был ответственен за прошедшее. Откуда такое помрачение, что вы не поразмыслите о том, что должно более верить тому, кто сознается по доброй воле, чем тому, кто отрекается по принуждению? Принужденный к отречению разве искренне и по убеждению отречется? И освобожденный разве не может посмеяться тут же пред самым трибуналом над вашею ненавистью, сделавшись опять христианином? Итак поелику вы поступаете с нами во всем иначе, чем с прочими преступниками, домогаясь одного, чтобы мы отреклись от своего имени (мы, конечно, отрекаемся, если делаем то, чего не делают христиане), то отсюда вы легко можете понять, что в деле нашем нет никакого преступления, а есть только имя, которое какой-то дух враждебной силы преследует, стараясь прежде всего о том, чтобы люди не хотели точно звать то, относительно чего им прекрасно известно, что они не знают. Поэтому и верят относительно нас тому, что не доказано, и не хотят производить следствия, чтобы не было доказано, что того нет, верить чему они очень хотят, чтобы имя, ненавистное тому враждебному духу, осуждалось за преступления предположенные, а не доказанные, на основании одного только признания. Нас мучат, когда мы сознаемся; нас казнят, когда мы остаемся непоколебимы; и нас освобождают, когда мы отрекаемся, потому что сражение идет из-за имени. Наконец, почему вы с дощечки читаете вслух, что он христианин? Почему не читаете, что он человекоубийца? Если христианин человекоубийца, то почему и не кровосмешник, или почему он не все то другое, существование чего вы признаете в вас? Наши только преступления вам стыдно или неприятно называть собственными именами. Если христианин не виновен ни в каком преступлении, то имя его есть преступление. Если преступление принадлежит одному только имени, то оно очень опасно.

3.

Что значит то, что очень многие, сомкнув свои глаза, так ненавидят это имя, что, давая о ком либо хороший отзыв, порицают его за одно имя. Один говорит: хороший человек Гай Сей, только что христианин. А другой говорит: я удивляюсь, что Луций Тиций, благоразумный муж, вдруг сделался христианином. Никто не поразмыслит, не потому ли Гай хорош и Луций благоразумен, что они христиане? Или не потому ли они христиане, что одни из них хорош, а другой благоразумен? Хвалят, то, что знают, порицают то, что не знают, и на то, что знают, нападают тем, чего не знают. Но справедливее было бы судить о неизвестном по известному, чем осуждать известное по неизвестному. Иные тех, которых они до принятия ими христианства знали за людей ветреных, пустых и бесчестных, порицают тем, чем хвалят. Они подают свои голоса во мраке ненависти. Какая женщина! Как игрива! Как жадна до наслаждений! Какой молодой человек! Как игрив! Как склонен к любовным похождениям! И такие то люди сделались христианами. Итак причиною исправления считают имя. Некоторые вступают в договор с этою ненавистью на счет своих выгод, с удовольствием соглашаются на несправедливость, лишь бы не иметь в доме того, что ненавидят. Муж, уже не ревнивый, прогоняет свою жену, уже верную. Отец, прежде снисходивший к своему сыну, теперь отказывается от него, уже послушного. Господин, некогда кроткий, теперь прогоняет с глаз долой раба. уже верного. Лишь только кто делается лучшим, благодаря этому имени, то тотчас возбуждает сильную ненависть. Не столь велико благо, сколь велика ненависть к христианам. Итак если ненавидят одно только имя, то спрашивается, в чем обыкновенно обвиняются имена или слова? Ни в чем другом, как только в том, что звучат барбаризмом, или предвещают несчастие, или содержат в себе злоречие и бесстыдство. Христианин же, как показывает этимология этого слова, происходит от помазания. Да и имя хрестианин, неправильно вами произносимое (ибо вы не знаете точно даже имени нашего), обозначает приятность или благость. Итак ненавидят в людях невинных и имя невинное. Но секту ненавидят, конечно, за имя Основателя ее Но что в том нового, если какая либо секта берет имя для своих последователей от имени своего основателя? Не называются ли философы по своим основателям платониками, эпикурейцами, пифагорейцами? Не называются ли также они от мест своих собраний и школ стоиками и академиками? Равным образом медики не получили ли своего имени от Еразистрата, а грамматики - от Аристарха, а повара - от Апиция? Однако никого не ненавидят за имя, перешедшее вместе с учением учителя и на учеников. Конечно, если кто доказал бы, что Основатель худ и секта худа, тот доказал бы, что и имя худо, достойно ненависти за виновность секты и Основателя. Поэтому следовало бы прежде, чем ненавидеть имя, узнать секту по Основателю или Основателя по секте. Но так как вы пренебрегли следствием и познанием того и другого, то у вас остается одно только имя, против него только одного идет война, один только простой звук осуждает и неизвестную секту и неизвестного Основателя, потому что эти последние только называются, а не изобличаются.

4.

Итак, сделав как бы предисловие для порицания несправедливости общественной ненависти к нам, начну уж защищать дело невинное, и не только отвергну то, в чем нас обвиняют, но и обращу это на самих обвинителей, чтобы отсюда люди знали, что христиане не имеют того, что, как им известно, есть у них самих, и чтобы они устыдились, обвиняя, не говорю, худшие - лучших, но по крайней мере равные - равных себе. Мы будем отвечать отдельно на все то, что, как говорят, мы делаем тайно, но что, как мы знаем, совершают явно те самые, которые нас считают злодеями, лжецами, людьми, достойными осуждения посмеяния. Когда наша истина дает отказ всему, то против нее наконец выставляется авторитет законов. Говорят: после законов не должно делать рассуждений; хочешь, не хочешь, а повиновение им должно предпочитать самой истине. Поэтому я с вами, как хранителями законов, вступлю в прения о законах. Во-первых, какое жестокое постановление вы делаете, говоря: вам не позволяется быть. И это вы предписываете без всякого гуманного рассуждения; вы объявляете насилие и несправедливую тиранию, если утверждаете, что нам не дозволено быть потому, что так вам угодно, а не потому, что того требует долг. Если вы не хотите дозволять потому, что не должно дозволять, то, без сомнения, не должно дозволять то, что худо, и, конечно, этим самым предполагается, что должно дозволять то, что хорошо. Если я найду, что то хорошо, что закон твой запретил, то может ли он по тому предварительному рассуждению запрещать мне то, что он в праве был бы запретить, если бы оно было зло. Если твой закон впал в заблуждение, то, полагаю, он принят от человека, а не произошел конечно от Бога. Удивляетесь ли вы или тому, что человек мог ошибиться, составляя законы, пли тому, что он поправил свою ошибку, отвергая их? Ибо законы и самого Ликурга, исправленные лакедемонянами, не принесли ли издателю их столько скорби, что он осудил себя самого на голодную смерть в уединении. Да и вы, благодаря опыту, освещающему мрак древности, не изменяете ли и не отменяете ли ежедневно древние и негодные законы новыми рескриптами и эдиктами императоров? Север, консервативнейший император, не изменил ли недавно пустейшие Папиевы законы, которые повелевали рождать прежде, чем законы Юлиевы - вступать в брак, не смотря на древность этих законов? Были некогда законы, по которым осужденные должники разрубались на части своими кредиторами. Но такие жестокие законы по общему согласию отменены, и смертная казнь заменена позорным знаком. Употреблявшееся объявление об аукционной продаже имущества хотело скорее подлить крови в человека, чем вылить ее из него. Сколько у вас доселе есть таких законов, которые должно исправить? Законы делает неприкосновенными не число лет, не авторитет их издателей, а одна только справедливость Поэтому когда делается известною их несправедливость, то они по заслугам осуждаются, хотя и сами осуждают. Как мы называем законы несправедливыми? Если они наказывают за одно только имя, то мы называем их не только несправедливыми, но даже глупыми. Если же наказывают дела, то почему наказывают дела на основании одного только имени. У других наказывают дела после доказательства их виновности, а не на основании одного только имени? Я кровосмешник; почему не производят следствие надо мною. Я детоубийца; почему меня не подвергают пыткам. Я допускаю нечто против богов, против императоров; почему не выслушивают меня, который имеет, чем защититься? Никакой закон не запрещает расследовать то, что запрещает делать; ибо ни судья не может наказывать справедливо, если не узнает, что сделано то, что не дозволено делать, ни гражданин не может верно повиноваться закону, если не знает того, что закон наказывает. Никакой закон не обязан одному только себе сознанием своей справедливости, но он обязан этим и тем, от кого ожидает повиновения. Но тот закон подозрителен, который не желает, чтобы его критиковали. Если же закон господствует без критики, то он произволен.

5.

Чтобы сказать что-либо о происхождении такого рода законов. то было древнее постановление, по которому никакой император не мог включать в сонм богов никого без соизволения на то сената. Эго знает М. Эмилий по делу своего бога Албурна. В пользу нашу говорит и то, что у вас Божество зависит от человеческого произвола. Если Бог не угоден будет человеку, то не быть Ему богом. Человек уж должен оказывать милость Богу. Поэтому Тиберий, во время которого имя христианское появилось в мир, донес сенату то, что сообщено ему было из Сирийской Палестины, именно, что там открыли истинного Бога, с выражением своего мнения. Но сенат не принял его мнения, так как сам предварительно не исследовал дела. Император же остался при своем мнении и грозил обвинителям христиан наказанием. Раскройте свои комментарии и там вы найдете, что Нерон первый свирепствовал с своим императорским мечем против этой секты, которая распространялась в особенности в Риме. Но такой виновник нашего гонения доставляет нам даже славу; ибо кто знает его, тот может понять, что он ничего не преследовал, кроме великого блага. Преследовал нас и Домициан, часть Нерона по жестокости. Но так как в Домициане еще было нечто человеческое, то он скоро прекратил то, что начал, возвративши даже тех, которых отправил в ссылку. Таковы всегда наши преследователи, люди несправедливые, нечестивые, опозоренные, которых и сами вы, обыкновенно, осуждаете и осужденных которыми оправдываете. Но из стольких императоров, следующих за ними до настоящего включительно, знающих предметы божественные и человеческие, укажите хоть одного, который гнал бы христиан. А мы напротив Марка Аврелия, серьезнейшего императора, объявляем покровителем их, если найдено будет то письмо его, в котором он свидетельствует, что жажда германского войска его была утолена дождем, испрошенным молитвами воинов христианских. Хотя он прямо не отменил наказаний христиан, однако на самом деле некоторым образом устранил их, определив обвинителям их осуждение даже тягчайшее. Каковы поэтому те законы, которыми пользуются против нас люди только нечестивые, несправедливые, развращенные, жестокие, низкие, безумные? Эти законы обошел отчасти Траян, запретив разыскивать христиан. Этими законами не пользовался ни Адриан, хотя он старался узнать все таинственное, ни Веспасиан, хотя он завоевал иудеев, ни Пий, ни Вер. Конечно, должно полагать, что худшие люди должны быть истребляемы скорее лучшими людьми, как противниками своими, чем своими сообщниками, то есть, худшими.

6.

Теперь я желал бы, чтобы благоговейнейшие защитники и охранители отеческих законов и обычаев сказали мне о своей верности, о своем почтении и повиновении постановлениям предков, если они ни от одного из них не отступили, если они ни в одном из них не произвели изменений, если они не уничтожили всего необходимого и наилучшего для дисциплины. Куда же исчезли те законы, которые воспрещали роскошь и тщеславие, которые повелевали тратить на обед не более ста ассов и подавать на стол не более одной курицы и притом неоткормленой, которые изгоняли из сената патриция, как мужа тщеславного, за то, что он имел десять фунтов серебра, которые разрушали театры немедленно после их появления, так как они развращали нравы, которые не дозволяли без основания и ненаказанно пользоваться почетными должностными и родовыми знаками? Ибо я вижу и сотенные обеды, которые должно так называть потому, что на них затрачивают уже сотни тысяч сестерций, - и слитки серебра, обращенного в блюда, и это последнее не только у сенаторов, но даже и не у вольноотпущенников или у тех, которые еще рвут бичи. Вижу я театры, не совсем одинокие и не обнаженные. Ибо, чтобы бесстыдное удовольствие не озябло и зимою, лакедемоняне первые выдумали для зрелищ ненавистную пенулу. Вижу, что между матронами и публичными женщинами не осталось никакого различия в одежде. Исчезли также и те институты предков, которые охраняли умеренность и воздержность женщин, когда ни одна женщина не носила золота, исключая одного пальца ради брачного кольца, которое жених давал в залог любви, когда женщины так воздерживались от вина, что одна матрона за отпечатание шкафчиков винного погреба была наказала от своих родственников голодною смертью, а другая во времена Ромула была безнаказанно умерщвлена своим мужем Метеннием за то, что дотронулась до вина. Женщины должны были целовать своих родственников для того, чтобы последние могли судить о первых по их дыханию. Где то счастие браков, которое зависело, конечно, от добрых нравов и благодаря чему почти в течение 600т лет от основания Рима ни один брак не был расторгнут? А теперь всякий член женщин обременен золотом, ни одни женские уста не свободны от вина, а развод сделался предметом желания и как бы необходимым результатом брака. Даже то, что отцы ваши мудро постановили по отношению к самим богам вашим, вы, послушнейшия чада их, также отменили. Отца Либера с его мистериями консулы по постановлению сената изгнали не только из Рима, но даже из всей Италии. Сераписа, Изиду и Арпократа с его Собачьею головою консулы Пизон и Габиний, которые, конечно, не были христианами, удалили из Капитолия, то есть, из курии богов, разрушив даже их жертвенники, чтобы положить конец их культу, полному суеверий и безнравственности. А вы, возвратив их, оказали им величайшую почесть. Где тут ваша религиозность? Где тут у вас должное уважение к предкам? Вы оставили их одежду, пищу, домашнюю обстановку, образ мыслей и наконец самую речь. Вы постоянно хвалите старину, а между тем ежедневно живете по новому. Так как вы отступили от хороших институтов своих предков, то отсюда ясно, что вы удерживаете и охраняете только то, что не должно удерживать и охранять, тогда как не охраняете того, что должно охранять. В своем месте я покажу, что и то, преданное вам отцами, что вы, по-видимому, весьма верно сохраняете, за нарушение чего вы считаете христиан особенно виновными, - я разумею вашу ревность в почитании богов, относительно чего древность особенно заблуждалась, - вы также презираете, пренебрегаете и вовсе уничтожаете вопреки авторитету предков, хотя вы соорудили жертвенники Серапису, уже римскому, хотя вы совершаете неистовство в честь Бахуса, уже италийского. Ибо теперь я буду отвечать на обвинение нас в тайных преступлениях, чтобы очистить себе путь к критике явных преступлений.

7.

Нас называют величайшими преступниками за таинство убиения детей, за едение их потом и за кровосмешение после пира, о чем заботятся собаки, опрокидывая светильники и устрояя чрез это своднический мрак для стыдливости, вызываемой преступнейшими похотями. Впрочем в этих преступлениях нас всегда обвиняют, но вы не стараетесь открыть то, в чем так давно нас обвиняют. Итак или откройте это, если верите; или не верьте. если не открыли. Ваше укрывательство свидетельствует вам, что нет того, чего вы сами не дерзаете открыть. Совершенно иную обязанность вы возлагаете на палача, именно не ту, чтобы она говорили, что делают, а ту, чтобы они отвергали то, что они есть. Начало нашего учения идет, как я уже сказал, со времен Тиберия. Истина начала свое существование одновременно с ненавистью к себе: лишь только она появилась, немедленно сделалась ненавистною. У нее столько врагов, сколько чужих, и, конечно, по особенным причинам. Так иудеи враждебны к ней по соревнованию, воины - по вымогательству, рабы - по обыкновению. Мы ежедневно находимся в блокаде, нас ежедневно открывают, нас весьма часто захватывают в самых наших собраниях и сходках. Кто однако когда либо наткнулся при этом на плачущее дитя? Кто сохранил для судьи окровавленные уста циклопов и сирен в том виде, в каком и нашел их? Или кто в женах заметил какие либо следы неверности? Кто, наконец, открыв такие преступления, скрыл бы их? Или кто продал бы их, ведя с собой самих преступников? Если мы всегда скрываемся, то когда же сделалось известным то, что мы совершаем? Или лучше, кем это могло быть открыто? Самими преступниками во всяком случае не могло быть открыто это, потому что и по закону всех мистерий клятва молчания обязательна. Поэтому мистерии самофракийские и елевзинские тщательно скрываются. Не гораздо ли более должны быть скрываемы те мистерии, которые, будучи открыты, вызывают теперь человеческие наказания, хотя хранятся самим Богом? Итак, если мы сами не открываем своих мистерий, то, конечно, их открывают сторонние. А откуда они знают о них, когда даже дозволенные мистерии не допускают к себе непосвященных и остерегаются всякого рода свидетелей, разве только недозволенные не боятся? Природа молвы всем известна. Вам принадлежит следующее изречение: молва есть зло, быстрее которого нет ничего другого. Почему молва есть зло? Потому что быстра? Потому что доносит? Или потому что весьма часто бывает лжива? Она даже и тогда, когда сообщает какую либо истину, не обходится без лжи: она отнимает от истины что либо, прибавляет к ней что либо и вообще изменяет ее. Что? Ложь есть необходимое условие для существования молвы: она тогда только и продолжает свое бытие, когда передает неправду, и живет до тех пор, пока не докажет. Лишь только она докажет, то перестает существовать, и, как бы исполнивши свою обязанность донесения, передает факт, и с тех пор факт хранится и факт называется. Никто, например, тогда не говорит: сказывают, что это случилось в Риме, или есть молва, что он получил провинцию по жребию, но говорят: он получил провинцию по жребию, и: это случилось в Риме. Молва, как название недостоверного, не имеет места там, где достоверно. В самом деле верит ли кто-нибудь молве, кроме глупого? Ибо мудрый не верит неверному. Всем должно подумать о том, как происходит молва. Как бы широко ни была она распространена, как бы основание ее, по-видимому, ни было прочно; тем не менее она первоначально должна была произойти от кого либо одного. потом она мало помалу распространяется, проходит по различным языкам и ушам, и с течением времени никто уже не думает о том, что первые уста не посеяли ли ложь. А это бывает часто или по изобретательности зависти, или по произволу подозрения, или по врожденной у некоторых склонности ко лжи. По хорошо, что время все открывает, как свидетельствуют ваши пословицы и мудрые изречения, по воле самой натуры, которая так устроила, что ничто долго не скрывается, даже и то, о чем молва не сделала донесения. Итак не без достаточного основания одна только молва столь долго свидетельствует о злодеяниях христиан. Вы выставляете против нас такого свидетеля, который то, о чем некогда донес и что в течение столь большого периода времени довел до общего мнения, еще не был в состоянии доказать.

8.

Чтобы обратиться к свидетельству самой натуры против тех, которые предполагают, что этому должно верить, вот мы объявляем награду за эти преступления: они обещают вечную жизнь. Поверьте этому теперь. Ибо я хочу спросить тебя о следующем: и ты, который поверишь, будешь ли иметь столько силы, чтобы достигнуть этой награды, зная вот что: приди, вонзи нож в дитя, которое ни к кому не относится враждебно, которое ни в чем не виновно, которое есть сын всех. Если же все это лежит на обязанности другого, то ты только присутствуй при человеке, который умирает прежде, чем начал жить; выжидай выхода молодой души; лови невинную кровь; напояй ею хлеб свой, ешь его с наслаждением. Между тем, садясь за стол, высчитывай места, на которых находятся мать, сестра; замечай эти места тщательно, чтобы тебе не ошибиться, когда наступит собачья тьма, ибо ты совершишь беззаконие, если не сделаешь кровосмешения. Приняв такое посвящение и такую печать, ты будешь жить вечно. Желаю, чтобы ты ответил мне: вечность имеет ли такую цену, или нет? Если не имеет, то в таком случае не должно верить в нее. Но допустим, что ты уверовал в нее, тогда я буду отрицать, чтобы ты пожелал ее. Допустим, что ты пожелал, тогда я буду отрицать., чтобы ты мог. Итак почему другие могут, если вы не можете? Почему вы не можете, если другие могут? Я полагаю, что мы другой натуры, мы цинопенны или сциаподы; у нас другое устройство зубов, у нас другие нервы для распутной страсти. Ты, который допускаешь это в человеке, можешь и сам это делать; ибо и ты сам такой же человек, как и христианин. Ты, который не можешь это делать, не должен верить этому: ибо и христианин такой же человек, как и ты. Но христиане подвергаются всему этому по неведению. Им ничего такого не было известно о христианских мистериях, хотя, конечно, они знали, что эти мистерии должны в точности исполнять и со всей тщательностью отыскивать. Но, я полагаю, желающие посвятить себя в известные мистерии обыкновенно предварительно обращаются к главному жрецу их с тем, чтобы он сообщил им, что от них требуется. Тогда он сказал бы: тебе необходимо дитя и притом молодое, которое не знало бы, что такое смерть, которое смеялось бы при виде твоего ножа; необходим также хлеб, чтобы им собрать кровяную жижу; кроме того, необходимы и подсвечники, и лампы, ж собаки, и куски, которые побудили бы опрокинуть светильники, а главное ты должен будешь придти с своею матерью и сестрою. Что если они не захотят, или если их не окажется? Сколько действительно христиан одиноких? Я думаю, ты не будешь законным христианином, если ты не брат и не сын. Пусть о всем этом желающие принять христианство не знают до принятия христианства, но зато они после узнают, признают своим и исполняют. Боятся наказаний те, которые заслужили бы покровительство, если бы объявили, которые даже добровольно пожелали бы скорее погибнуть, чем жить при таком условии. Положим, что они боятся, но почему же они продолжают быть христианами? Ибо, конечно, ты не пожелал бы более быть тем, чем ты не был бы, если бы знал наперед.

9.

Чтобы еще более защитить себя от этих преступлений. я покажу, что вы сами их совершаете частью явно, частью тайно, почему вы, быть может, верите в существование их среди нас. В Африке явно приносили детей в жертву Серапису до проконсульства Тиберия. Он повесил самих жрецов на тех же деревьях храма его, укрывателей преступлений, на посвященных ему крестах. Так свидетельствуют воины нашего отечества, которые совершили это самое дело при том проконсуле. Но тайно и теперь совершается это священное дело. Не одни только христиане презирают вас; никакое преступление не искореняется на веки, и никакой бог не изменяет своего нрава. Если Сатурн не пощадил собственных сыновей, то тем более он не щадил чужих детей, которых сами родители ему приносили, охотно обещали и ласкали их, чтобы они приносились в жертву без слез. Галлы приносили в жертву Меркурию взрослых. Таврические драмы я оставляю для их театров. Вот в знаменитом, религиознейшем городе потомков Энея есть один Юпитер, в честь которого во время игр его проливают человеческую кровь. Но вы говорите: это кровь гладиатора. А он разве не человек? Не становится ли гнуснее жертва от того, что предметом ее служит дурной человек? Однако действительно кровь проливается вследствие человекоубийства. О Юпитер христианин и единственный сын отца благодаря жестокости его! Но так как нет никакого различия между детоубийством религиозным и произвольным, хотя есть различие между человекоубийством и убиением собственных детей; то я обращаюсь к народу. Из этих стоящих кругом и разинувших пасти на кровь христиан, даже из вас самих, справедливейших и весьма строгих по отношению к нам, сколько таких, которые пожелают дозволить мне толкнуться к совести их с вопросом, кто умерщвляет собственных детей. Действительно, есть различие и в способе умерщвления. Во всяком случае более жестоко лишать дыхания водою, выбрасывать на холод, голод и собакам, ибо умереть от ножа пожелал бы и взрослый. Так как нам раз навсегда запрещено человекоубийство, то не дозволяется истреблять даже зародыш, когда кровь еще образуется в человека. Воспрепятствовать рождению человека значит преждевременно умертвить его, и нет различия между тем, исторгает ли кто из тела душу уже рожденную, или уничтожает ее рождающуюся. Человек уже и тот, который имеет сделаться человеком; м уже в семени заключается весь плод. Об употреблении крови в пищу и о подобных трагических блюдах читайте то, что где-то рассказывается (полагаю у Геродота), что некоторые народы при заключении договора выпускали из рук кровь и давали друг другу пить ее. Что-то подобное пили, кажется, при Катилине. Говорят, что некоторые скифы съедают каждого своего родственника после его смерти. Зачем далеко ходить? Вот тут доселе знаком посвящения. в мистерии Беллоны служит то, что из надрезанной ляжки берется кровь в ладонь и пьется. Также где находятся те, которые, желая избавиться от падучей болезни, с жадностью пьют свежую кровь зарезанных на арене преступников во время гладиаторских игр? Где же те которые едят мясо диких животных, взятых с арены, которые стараются приобрести себе вепря, оленя? Тот вепрь при борьбе вытер досуха того, кого окровавил, а этот олень лежал на крови гладиатора. Вы сильно желаете мяса таких медведей, которые еще не успели переварить в своих желудках растерзанных ими людей. Поэтому человек, севший такое мясо, рыгает человеком. Как далеко ушли от пиршеств христианских вы, которые едите это? Меньше ли делают те, которые с дикою страстью открывают рты для человеческих членов, потому что они пожирают живых. Не оскверняются ли они человеческою кровью, потому что лижут будущую кровь? То правда, что они не едят детей, но зато едят взрослых. Все это заставляет христиан краснеть, которые не вкушают крови даже животных, которые воздерживаются от всякой удавленины и мертвечины из опасения, как бы не оскверниться скрывающеюся внутри кровью. Наконец между употребляемыми вами пытками христиан находятся и ботулы, наполненные кровью. Вы прекрасно знаете, что христианам не дозволено то, чрез что вы хотите отклонить их от христианства. Как вы верите, что те, которых думаете устрашить животной кровью, открывают свои рты для крови человеческой, разве только вы узнали, что последняя приятнее первой? Вам для испытания христиан должно было бы употреблять и человеческую кровь, подобно тому, как вы употребляете жертвенник и ларчик, ибо христиане чрез вкушение крови человеческой узнавались бы точно так же, как узнаются они чрез отрицание приносить жертвы. Если бы они стали есть кровь, то это значило бы тоже, как если бы они не стали приносить жертвы. А в человеческой крови у вас при допросе арестантов и осуждении их, конечно, не было бы недостатка. Равным образом кто более виноват в кровосмешениях, как не те, которых сам Юпитер научил этому? Ктезий рассказывает, что персы имеют совокупления с своими матерями. Да и македоняне, кажется, не невинны в этом, потому что лишь только они услыхали трагедию Эдип, то, смеясь над скорбью кровосмесника, говорили: ???. Порассудите теперь о том, сколько случаев к кровосмешению представляется необузданной похоти. Во первых вы выбрасываете детей в надежде на то, что их поднимет сострадательная рука какого-либо прохожего. Вы далее отказываетесь от них в пользу лучших родителей, которые принимают их к себе путем усыновления. Неизбежно бывает, что с течением времени память о чужом роде исчезает, и если только однажды произошло кровосмешение, то оно потом с успехом распространяется. Тогда потом похоть является спутником на всяком месте: дома, вне дома, за морями. Необузданность ее легко может производить детей от кровных родственников, не зная этого. Нас от этого и подобного этому удерживает необыкновенное целомудрие. Насколько мы удалены от прелюбодеяния и неверности супружеской, настолько же и от случаев к кровосмешению. Некоторые гораздо вернее устраняют всякую возможность к этому преступлению тем, что проводят жизнь девственную. Это - старцы, дети. Если бы вы подумали о том, что это есть у вас, то тогда узнали бы, что этого нет у христиан. Одни и те же глаза вам возвестили бы и то и другое. Но два вида слепоты так легко сходятся, что тем, которые не видят того, что есть, кажется, что они видят то, чего нет. Так я буду доказывать все, в чем обвиняют нас. Теперь буду говорить о явных преступлениях.

10.

Вы говорите: вы не почитаете богов и не приносите жертв за императоров. Конечно, мы не приносим жертв за других потому, что не приносим их и за самих себя. Мы раз и навсегда отвергли почитание ваших богов. Поэтому нас обвиняют в оскорблении религии и императорского величества. В этом состоит

самая главная вина наша, даже вся, и поэтому должно тщательно рассмотреть ее, чтобы узнать, не осуждает ли нас в этом предрассудок или несправедливость, из которых первый презирает истину, а последняя отрицает ее. Мы перестаем почитать ваших богов с того самого момента, когда узнаем, что они не боги. Итак вы должны потребовать от нас, чтобы мы доказали, что

они действительно не боги, и потому их не должно почитать, так как тогда только должно было бы почитать их, когда они были бы действительно боги. И христиан должно было бы наказывать в том только случае, если бы было несомненно, что те, которых они не почитают, потому что думают, что они не боги, на самом деле боги. Но вы говорите: у нас они боги. Поэтому мы обращаемся к совести вашей и апеллируем к ней. Пусть она будет нашим

судьею, пусть она обвинит нас, если может отвергнуть, что все ваши боги были люди. Если и она сама упрется на своем, то будет изобличена во лжи известными ей памятниками древности, свидетельствующими до сего дня и о городах, в которых они рождены, и о странах, в которых остались следы их деятельности и в которых показывают места их погребений. Итак говорить ли мне теперь о каждых богах отдельно, столь многих и "толь великих: о новых, древних, варварских, греческих, римских, чужестранных, плененных, усыновленных, частных, общих, мужеских, женских, деревенских, градских, морских, военных? Излишне представлять даже роды их. Я хочу сказать кратко и вообще, и не с тем, чтобы научить вас, но с тем, чтобы напомнить вам, ибо вы представляете себя забывшими о происхождении своих богов. До Сатурна у вас не было никакого бога: от него происходят все ваши боги, даже лучшие и известнейшие. Поэтому, что будет установлено о предке, то будет идти и к его потомкам. Но Сатурна, по свидетельству письменных памятников, все признают за человека, именно: Диодор Греческий, Фалл, Кассий Север, Корнелий Непот и все исследователи религиозных древностей. То же свидетельствуют о нем и памятники вещественные. Самые достоверные памятники этого рода находятся, по моему мнению, в Италии. Там Сатурн после продолжительного странствования и после посещения Аттики поселился, будучи принят Янусом или Яном, как думают салии. Гора, на которой он поселился, названа была Сатурнийскою. Город, который он основал, доселе называется Сатурниею. Наконец вся Италия, носившая прежде имя Энотрии, называлась также Сатурниею. От него получили начало письмена и чеканка монеты, и поэтому он охраняет общественную казну. А если Сатурн - человек, то, конечно, он произошел от человека. А если он произошел от человека, то, стало быть, не от неба и земли. Но так как родители его были неизвестны, то легко было назвать его сыном тех, детьми которых и все мы можем считаться, ибо кто не может назвать небо и землю своими родителями из благоговения и почтения к ним. Или он назван был сыном неба вследствие человеческой привычки говорить о лицах неизвестных и появляющихся неожиданно, что они пришли с неба. Толпа называет сыновьями земли тех, происхождение которых ей неизвестно. Я умалчиваю о том, что тогда люди были еще так неразвиты, что вид каждого нового человека смущал их, как вид божественный, потому что и теперь люди уже развитые включают в сони богов тех, которых за несколько дней пред тем признавали мертвецами общественным трауром. Довольно о Сатурне и этих немногих слов. Отсюда следует, что и Юпитер - человек, так как он произошел от человека, и все потомство его - люди, так как оно произошло от людей.

11.

Так как вы, не дерзая отрицать того, что ваши боги были люди, утверждаете, что они сделались богами после смерти, то мы рассмотрим те причины, которые потребовали этого. Прежде всего вам необходимо допустить, что есть какой-то высший Бог и какой-то манцип божества, который из людей сделал богов. Ибо и сами они не могли дать себе божества, так как его у них не было, и никто другой не мог дать его им не имеющим, кроме того, который собственно владеет им. А если бы не было никого, который делал бы богов, то ваше предположение, что боги сделаны, не имело бы никакого значения вследствие уничтожения делателя их. Конечно, если бы люди сами могли делать себя богами, то они никогда не были бы людьми потому именно, что они в себе самих имели бы силу на лучшее бытие. Итак, если есть существо, которое делает из людей богов, то я обращаюсь к рассмотрению причин побудивших сего сделать из людей богов, и не нахожу ничего, кроме того, что оно, Бог великий, нуждалось в услугах и помощи для своих божеских дел. Но во-первых недостойно его нуждаться в чьей бы то ни было помощи, и тем более в помощи мертвеца. Для великого Бога, если бы он действительно имел нуждаться в помощи мертвеца, гораздо достойнее было бы сделать кого либо богом с самого начала. Но я не вижу места помощи. Ибо вся эта мировая система, считать ли ее вечною и несотворенною, согласно с Пифагором, или временною и сотворенною, подобно Платону, конечно, в самом начале была устроена и расположена, насколько возможно, разумно. То не могло быть несовершенным, что все совершало. Сатурна и Сатурново потомства ничто не ожидало. Глупы были бы люди, если бы не знали, что с самого начала и дождь лил с неба, и звезды испускали лучи, и молния блистала, и гром гремел, и сам Юпитер боялся молниеносных стрел, которые вы влагаете в его руку. Также глупы были бы люди, если бы не знали, что всякий плод был в изобилии прежде и Либера, и Цереры, и Минервы, даже прежде первого человека, сотворенного из земли, потому что ничто, предусмотренное для поддержания и сохранения человека, не могло появиться после человека. Говорят также, что боги не сотворили средств к жизни, но по крайней мере нашли их. Но что находят, то уже существовало. А что существовало, за то должен цениться не тот, кто нашел, а тот, кто произвел, ибо он был прежде, чем тот, кто нашел. Но если Либер потому сделался богом, что познакомил с виноградом, то несправедливо поступили с Лукуллом, который первый сделал в Италии известной понтийскую вишню, потому что он не был обоготворен, как виновник нового плода, им открытого. Поэтому если вселенная с самого начала и была устроена и управлялась определенными законами, по которым она должна была исполнять свои обязанности, то с ее стороны нет основания делать людей богами. То, что вы приписали своим богам, было с самого начала, и оно продолжало бы существовать, если бы вы и не сделали своих богов. Но перейдем к другому основанию. Вы утверждаете, что причиною дарования людям божества были заслуги их. Полагаю, что вы и здесь должны допустить, что Бог, творящий богов, и всех и вся превосходит справедливостью, и что он поэтому не случайно и не без особенных заслуг даровал божество, такую великую награду. Поэтому я хочу рассмотреть заслуги их, таковы ли они, что вознесли их на небо, или таковы, что скорее низвергли их в бездну ада, который вы, когда вам бывает угодно, считаете местом подземных наказаний. Ибо туда обыкновенно упрятывают и тех, которые безбожны, и тех, которые не почитают родителей, и тех, которые совершают кровосмешения с своими сестрами, и тех, которые нарушают супружескую верность, и тех, которые похищают девиц, и тех, которые оскверняют отроков, и тех, которые тиранят, и тех, которые убивают, и тех, которые воруют, и тех, которые обманывают, и всех, кто только подобен какому либо вашему богу. Бы каждого своего бога не можете защитить от преступления или порока, если не в состоянии отвергнуть то, что он был человек. Но если вы не можете отвергнуть то, что ваши боги были люди, то им принадлежит то, что не дозволяет верить, что они сделались богами впоследствии. Ибо если вы председательствуете для наказания вышеозначенных преступников, если вы, как люди честные, удаляетесь от общения с ними в торговле, в разговорах, в пирах, а тот великий Бог призвал подобных им к участию в своем величии: то зачем осуждаете тех, коллег которых обоготворяете? Ваша справедливость есть поругание неба. Чтобы угодить богам, делайте богами всех, преступников. Обоготворение подобных им есть честь их. Но перестанем говорить о такого рода богах. Положим. что ваши боги люди и честные, и невинные, и добрые, почему же вы оставили в аде людей лучших: по мудрости - Сократа, по справедливости - Аристида, по военному искусству - Фемистокла, по великодушию - Александра, по счастью - Поликрата, по богатству - Креза, по красноречию - Демосфена? Кто из ваших богов серьезнее и мудрее Катона, справедливее и победоноснее Сципиона? Кто благороднее Помпея, богаче Красса, красноречивее Туллия? Насколько достойнее было бы того Бога подождать их, чтобы принять в число богов, так как, конечно, Он наперед знал их за лучших людей? Он, я полагаю, поторопился и раз навсегда закрыл небо, и теперь, конечно, стыдится, когда люди лучшие ворчат в аду.

12.

Довольно уж об этом. Я знаю, что я от лица самой истины Докажу, что не ест ваши боги, когда покажу, что они есть. Сколько бы я ни занимался исследованием ваших богов, я вижу только имена некоторых древних мертвецов, я слышу только басни и открываю религиозные обряды, основанные на баснях. Что касается до самых изображений, то я в них ничего не вижу, кроме того, что они по материалу сестры сосудам и обыкновенной домашней утвари, или что они, быв прежде сосудами и обыкновенною домашнею утварью, изменяют свою судьбу путем освящения, после того как художник по своему произволу дает им новую форму, обращаясь с ними во время самой работы весьма презрительно и святотатственно. Поэтому нам, которых наказывают особенно за ваших богов, может быть утешением в наказаниях то, что и сами боги терпят то же самое, когда их делают. Христиан вы пригвождаете ко крестам и столбам; но какому изображению не дает формы прежде глина, которую налагают на крест и столб? Тело вашего бога появляется первоначально на дыбе. Бока христиан вы скребете железными когтями; но чрез все члены ваших богов еще сильнее проходят плотничьи топоры, рубанки и пилы. Мы кладем шеи; но ваши боги до употребления свинца, клея и гвоздей бывают без голов. Нас бросают к зверям, но, ко, к тем, которых вы употребляете для Бахуса, Цебелы и Целесты. Нас жгут огнем; но тоже терпят и ваши боги в первой своей форме. Нас осуждают в рудники; но оттуда происходят и ваши боги. Нас ссылают на острова; но, обыкновенно и какой-нибудь бог ваш на острове или рождается, или умирает. Если

таким образом приобретается божество ваших богов, то тех, которых наказывают, боготворят, и самые наказания должны считаться обожествлениями. Но, конечно, ваши боги не чувствуют тех оскорблений и поношений, которые они претерпевают во время своей фабрикации, подобно тому, как они не чувствуют и того повиновения, которое им оказывают. О безбожные слова, о богохульная брань! Скрежещите! Пеньтесь! Вы те же самые, которые хулили некоего Сенеку, говорившего о ваших суевериях еще больше, еще . Итак, если мы не почитаем статуй и изображений, которые холодны, подобно тем мертвецам, коих они представляют, и о которых имеют понятие и коршуны, и мыши, и пауки; то мы не заслуживаем ли скорее похвалы, чем наказания за то, что, узнав заблуждение, отвергли его. Ибо можем ли мы оскорблять тех, относительно которых убеждены, что их вовсе нет. Чего нег, то не может ни от кого ничего терпеть, потому что его нет.

13.

Но вы говорите: для нас они боги. А почему же вы поступаете с своими богами и нечестиво, и святотатственно, и безбожно? Почему вы презираете тех, о которых предполагаете, что они есть? Почему вы истребляете тех, которых боитесь? Почему вы смеетесь над теми, которых защищаете? Подумайте: лгу ли я? Во-первых, так как одни из вас почитают одних богов, другие других; то вы, конечно, оскорбляете тех, которых не почитаете. Предпочтение одного не может быть без оскорбления другого, потому что не может быть выбора без неодобрения. Поэтому вы презираете тех, которых не одобряете и которых не боитесь оскорблять тем, что не одобряете. Ибо, как мы выше сказали, положение каждого бога зависимо от воли сената. Тот не был богом, которого сенат не пожелал бы и которого поэтому отверг бы. С домашними богами, которых вы называете ларами, вы поступаете по домашнему праву: вы их иногда закладываете, продаете, переделываете. Сатурна, например, в ночной горшок, Минерву - в лохань. Этому подвергается каждый бог, когда от долгого почитания изотрется, или разобьется, или когда у хозяина явится более священная, хозяйственная потребность. Общественных богов вы позорите по праву общественному: вы их продаете с публичного торга. За тем же идут и на Капитолий, за чем и на овощной рынок. Боги, объявленные продажными с аукциона, берутся на откуп при обычных словах герольда, при обычном копье, при обычной заботе квестора. Но поля, обложенные податью, дешевле; люди, платящие подушное, считаются менее благородными, ибо это знак рабства; а боги, чем большею податью обложены, тем более священны, или напротив, чем более священны, тем большею податью обложены. Величие делается ростовщиком. Религия ходит по улицам, прося милостыни. Вы требуете платы за место храма, за вход во святилище. Познавать богов бесплатно нельзя: они продажны. Что вы в честь их делаете такого, чего вы не делаете и в честь своих мертвецов? Храмы и жертвенники вы сооружаете одинаково как для тех, так и для других. На статуях их

те же одежды и те же почетные знаки. Какой возраст, какое искусство, какое занятие имел покойник, тот же возраст, тоже искусство и тоже занятие имеет и бог. Чем отличается похоронный обед от пира Юпитера, оба - от жертвенной ложки, поллинктор - от гаруепика? Ведь и гаруспик является к мертвым. Но умершим императорам вы по справедливости оказываете честь божескую, так как такую же честь вы оказываете им и при жизни их. Боги ваши примут их с радостью и даже поблагодарят, потому что они, владыки их, сделались равными им. Но когда вы на ряду с Юнонами, Церерами и Дианами поклоняетесь Ларентине, публичной женщине, как богине (хоть бы уж Лаиде или Фрине); когда вы Симону Магу воздвигаете статую с надписью: святому богу; когда вы царского пажа включаете в число богов: то ваши древние боги, хотя они сами не лучше, имеют право считать вас своими оскорбителями, так как вы другим приписываете то, что древность усвоила только им одним.

14.

Хочу я рассмотреть и ваши религиозные обряды. Я не обвиняю вас за то, каковы бываете вы при жертвоприношениях, когда закалываете животных худых, чахлых и паршивых, а из откормленных и здоровых уделяете для них только то, что никуда не годится: обрезки и копыта, что вы дома отдали бы рабам или собакам, когда из десятины Геркулеса вы не кладете на жертвенник его и третьей доли. Напротив я скорее стану хвалить вас за это, потому что вы спасаете кое-что от погибели. Но, обращаясь к вашим письменным памятникам, которые научают вас мудрости и подготовляют к благородным занятиям, какие поругания нахожу в них! В этих памятниках рассказывается, что боги из-за троян и греков сражались между собою, подобно гладиаторам, что Венера была ранена человеческою стрелою за то, что она хотела спасти сына своего Энея, почти умерщвленного Диомедом, что Марс почти погиб от тринадцати месячного пребывания в оковах, что Юпитер, чтобы не испытать подобного насилия от других небожителей, был освобожден некоторым чудом, и что он то оплакивает смерть Сарпедона, то гнусно похотствует на сестру свою, уверяя ее, что он не так любил прежних своих приятельниц. Какой после того поэт из уважения к своему главе не бесчестил богов. Этот приговаривает Аполлона пасти скот у царя Адмета, а тот для Нептуна делает подряд у Лаомедонта на постройку. И между лирическими поэтами есть такой (разумею Пиндара), который говорит, что Эскулапий был наказан молниею за свою алчность, заставлявшую его злоупотреблять медициною. Зол Юпитер, если молния находится во власти его; жесток он к внуку, завистлив к мужу искусства. Религиознейшие люди не должны были бы ничего этого объявлять, если бы это было на самом деле, и не должны были бы ничего такого выдумывать, если бы этого не было. И трагики, и комики также не щадят богов: они в прологах своих говорят о бедствиях или заблуждениях семейства какого либо бога. О философах я умалчиваю; я довольствуюсь одним Сократом, который в поругание богов клялся и дубом, и козлом, и собакой. Но потому Сократ и осужден был на смерть, что он отвергал богов. Истину, очевидно, ненавидели и прежде, т. е. всегда. Впрочем так как афиняне, раскаявшись в своем приговоре, осудили потом и обвинителей Сократа и так как они поставили в храме золотое изображение его; то этим самым ясно выразили свое мнение о нем. Также и Диоген как то смеялся над Геркулесом, а римский циник Варрон представляет триста Юпитеров, или Евов, которых должно назвать безголовыми.

15.

Некоторые забавные выдумки делаются на счет бесчестия ваших богов даже для ваших удовольствий. Рассмотрите фарсы Лентулов и Гостилиев. В шутках и остротах их осмеиваете ли вы мимиков или своих богов. В этих фарсах осмеян Анубис прелюбодей, Луна мужчина, Диана высеченная, чтение завещания мертвого Юпитера и три голодные Геркулеса. Да и гистрионы открывают вам всякую гнусность их. Солнце для вашего удовольствия плачет о своем сыне, свергнутом с неба. Цибела вздыхает по гордом пастуху ради вас, нисколько не краснеющих. Вам нравится пение елогий и скандалы Юпитера, а также и суд пастуха над Юноною, Венерою и Минервою. Уже и тем, что маска вашего бога покрывает голову самую позорную и бесчестную, а также и тем, что тело, нечистое и доведенное до театрального искусства путем расслабления, представляет какую-нибудь Минерву или какого-нибудь Геркулеса, не оскорбляется ли .величие их и не бесчестится ли божество в то время, как вы рукоплещете. Вероятно, вы более религиозны в амфитеатре, где боги ваши танцуют по человеческой крови, а также по нечистотам убитых, чтобы доставить осужденным на борьбу новые драмы и новые фабулы, где преступники часто облекаются в маски самих богов ваших. Мы некогда видели, что тот, который играл Атиса, известного пессинунтского бога, был действительно оскоплен, а тот, который играл Геркулеса, был сожжен живым. Мы смеялись, как в жестоких играх полуденных гладиаторов игравший Меркурия пробовал мертвых раскаленным железным прутом. Мы видели, как игравший брата Юпитера, Плутона, отводил трупы гладиаторов с молотком. Кто до сих пор был в состоянии исследовать в отдельности все то, что оскорбляет честь богов, что отнимает черты их величия? Конечно, все это происходит потому, что богов презирают как те, которые играют их, так и те, которые смотрят на их игры. Но это, может быть, только шутки. Впрочем если я укажу на то, что хорошо знает совесть каждого из вас, что в храмах ваших заключаются договоры на прелюбодеяния, что между жертвенниками происходят сводничества, что очень часто в жилищах жрецов и служителей храмов предаются страсти в священных лентах, шапках и пурпуровых одеждах в то время, когда еще горит фимиам; то я не знаю, не на вас ли более, чем на христиан, должны жаловаться ваши боги? По крайней мере всегда бывают из ваших похитители священных предметов. Ибо христиане не посещают храмов и днем. Вероятно, и они стали бы грабить их, если бы и сами молились в них. Что же почитают те, которые не почитают ничего такого? Уж, конечно, ясно, что они почитают истину, так как не почитают лжи, и более не заблуждаются в том, в чем не перестали заблуждаться, узнав, что они заблуждались. Это вы заметьте наперед и отсюда черпайте весь взгляд на наше учение, удалив однако прежде ложные мнения.

16.

Ибо и вы, как некоторые, воображаете, что ослиная голова есть наш Бог. Повод к такому мнению подал Корнелий Тацит. Он в пятой книге своей истории, начав рассказывать о войне иудейской с происхождения, имени и религии иудейского народа то, что ему угодно было, говорит между прочим, что иудея, выведенные из Египта или, как он полагает, изгнанные оттуда, томимые жаждою в пустыне Аравии, были приведены к источнику ослами, случайно шедшими туда с пастбища, и что в благодарность за это они стали боготворить голову подобного животного. Отсюда, я полагаю, заключили, что и мы, как родственники иудеям в религиозном отношении, почитаем тоже самое изображение. Но тот же Корнелий Тацит, действительно плодовитый на выдумки, в той же истории рассказывает, что Гней Помпей не нашел никакого изображения в храме иерусалимском, который осматривал он тщательно с тем, чтобы открыть там тайны иудейской религии. А во всяком случае, если бы иудеи почитали какое либо изображение, то оно не должно было бы храниться ни в каком другом месте, кроме их святилища, тем более, что почитание, хотя и суетное, не могло опасаться сторонних зрителей, так как в это святилище дозволено было входить только священникам. Что касается до прочих, то у них задернутою завесою отнята была возможность даже смотреть туда. Впрочем вы не станете отрицать, что вы сами почитаете всякий рабочий скот и лошадей в целом их виде с своею богинею Эноною. Может быть, вы осуждаете нас за то, что мы, живя среди почитателей всякого рода скота и зверей, почитаем только ослов. Но и тот, кто полагает, что крест есть наш Бог, будет товарищем нашим в обоготворении его. Когда поклоняются какому-либо дереву с целью снискания у неге милости: то не важно, какой наружный вид его, так как натура вещества всегда одна и та же; не важна и форма, так как то самое (вещество) есть тело Бога. А впрочем какая разница между столбом креста с одной стороны и Палладою афинскою и Цирерою фарийскою с другой? Та и другая выставляется на продажу без изображения, в виде грубого чурбана и неоформленного дерева. Всякое дерево, поставленное прямо, есть часть креста; мы следовательно почитаем Бога в целом и неповрежденном виде. Выше было сказано нами, что скульптуры начинают формирование богов ваших с креста; но вы воздаете божескую честь и Викториям, хотя в трофеях внутренности трофеев составляют кресты. Вся лагерная римская религия знамена почитает, знаменами клянется, знамена ставит выше всех богов. Все известные, небольшие щиты на знаменах суть не что иное, как украшения крестов. Известные завесы знамен полководцев и императоров суть одежды крестов. Хвалю прилежание: вы не хотите боготворить кресты не украшенные и нагие. Некоторые думают гораздо разумнее и правдоподобнее, именно: солнце наш Бог. Мы поэтому будем причислять себя к персам, хотя покланяемся солнцу, изображенному не на полотне; так как имеем его везде на его небесном своде. Не вдаваясь в подробности, скажем, что мнение это произошло от того, что узнали, что мы молимся, обратившись лицом на восток. Но и многие из вас, когда бывает угодно помолиться небесным богам, обращаются лицом туда же. Равным образом, если мы празднуем день солнца, то совсем по другой причине, а не потому, чтобы мы боготворили солнце. Мы занимаем второе место за теми, которые день Сатурна посвящают праздности и пиршеству, отступая и сами от иудейского обычая, которого те не знают. Но недавно появилось в этом городе совершенно новое изображение нашего Бога. Один гладиатор по найму выставил картину с такою надписью: Deus christianorum Onocoetes. Этот бог имел ослиные уши. на одной ноге у него было копыто, в руке он держал книгу, одет был в тогу. Мы посмеялись и над именем, и над изображением. Но граждане этого города должны были бы тотчас поклониться этому двуобразному богу, потому что они приняли в число своих богов и тех, у которых были головы собачьи и львиные, которые имели рога козлиные и бараньи, которые были от ляжек козлы, от голеней пресмыкающиеся, а по подошвам или по заду птицы. Этого с избытком для того, чтобы нам не оставить как бы нарочито не опровергнутым ничего из того, что говорят о нас. Обращаясь уже к изложению нашей религии, мы будем снова все это опровергать.

17.

Что мы почитаем, есть Бог единый. Он всю вселенную со всем богатством элементов, тел и духов произвел из ничего словом, которым повелел, разумом, которым устроил порядок, силою, которою все мог, для украшения своего величия. Поэтому греки назвали мир ???, украшение. Он невидим, хотя Его видят; Он не осязаем, хотя по милости Своей является; Он непостижим, хотя человеческим умом постигается. поэтому Он истинен и велик. Ибо, что обыкновенно можно видеть, осязать, постигать, то менее и глаз, которые видят, и рук, которые обнимают, и ума, который постигает. А что необъемлемо, то известно только себе самому. То, что есть, делает то, что Бог постигается, хотя Он не приемлет постижения. Итак величие делает Его для людей и известным, и неизвестным. В этом заключается главнейшая вина тех, которые не хотят познать Того, Которого не могут не знать. Хотите ли вы, чтобы мы показали Его из Его творений, столь многочисленных и столь великих, которые нас окружают, поддерживают, увеселяют и устрашают, или из свидетельства самой души? Хотя душа заключена в тело, как в темницу, хотя она помрачена извращенными учениями, хотя она лишена бодрости благодаря страстям и похотям, хотя она рабски служит ложным богам; однако, когда приходит в себя, освободившись как будто от опьянения или сна или какой либо болезни, и делается снова здоровою, то произносит имя, Бог, и одно только это имя, так как истинный Бог действительно есть един. Все говорят: велик Бог, благ Бог и что Бог даст. Душа свидетельствует о Нем, как Судии, когда говорит: Бог видит, вручаю Богу, Бог воздаст мне. О свидетельство души, по природе христианки! И, произнося это, она взором своим обращается не к Капитолию, а к небу. Она, конечно, знает жилище Бога живого: от Него и оттуда она снизошла.

18.

Но чтобы мы познали полнее и точнее как самого Бога, так Его распоряжения и желания, Он даровал священные книги для всех, которые хотят искать истинного Бога, искомого найти, в найденного уверовать, уверованному служить. Он мужей, удостоившихся познать Бога и открыть Его благодаря их праведности и невинности, послал в мир с самого начала, даровав им божественного Духа, чтобы они проповедовали, что один только есть Бог, Который все сотворил, Который образовал человека из земли (ибо Он есть истинный Прометей), Который привел мир в порядок, установивши известные периоды и чередования, Который дал знамения Своего карающего величия дождями и огнями, Который для снискания милости у Себя даровал учение, Который определил возмездие как за то, что не знали и презрели Его, так и за то, что повиновались Ему, Который поэтому при конце настоящего века будет судить и своих почитателей для воздаяния им жизни вечной и своих презрителей для ввержения их в огонь вечный, когда все, от начала умершие, воскреснут, преобразятся и подвергнутся суду для определения того или другого воздаяния. Когда то и мы смеялись над этим. Мы из ваших. Христиане делаются, а не рождаются. Те, которых мы назвали проповедниками, называются пророками, так как они обязаны были говорить будущее. Их слова и чудеса, которые они совершали ради веры в истинного Бога, находятся в сокровищнице писаний, и они не скрываются. Птоломей, которого называют Филадельфом, ученейший царь и весьма чуткий ко всякого рода литературным произведениям, соперничая, как я полагаю, с Пизистратом в заботе о библиотеках, потребовал, по совету знаменитейшего в то время грамматика, Деметрия Фалерийского, своего библиотекаря, на ряду с другими книгами, обращавшими на себя внимание или древностью своею, или своим содержанием, и от иудеев их книги, писанные на их собственном, туземном языке, которые поэтому находились только у них одних. Ибо пророки были только из иудеев и всегда говорили только к ним, как к народу Божию, избранному ради отцов. Те, которые теперь называются иудеями, прежде назывались евреями. Поэтому и книги их еврейские и язык еврейский. Чтобы Птоломей мог знать содержание этих книг, иудеи назначили ему 72 переводчика, к которым с уважением относился Менедем, философ и защитник провидения, за сходство в мыслях. Это подтвердил вам и Аристей. Итак книги, переведенные на греческий язык, доселе доказываются при храме Сераписа в библиотеке Птоломея с самыми еврейскими книгами. Но и иудеи публично читают их. Право это приобретается пошлиной. Везде всякую субботу они сходятся. Кто услышит, тот найдет Бога. Кто постарается и уразуметь Его, тот будет вынужден и уверовать.

19.

Этим книгам главнейший авторитет доставляет их глубочайшая древность. И у вас есть обычай доказывать достоверность религии ее древностью. Все ваше имущество движимое и недвижимое, родоначальников, сословия, источники всякого древнего вашего слога, многие народы, замечательнейшие города, глубокую древность историй и памятников, наконец самые изображения букв, показателей и хранителей вещей и (думаю, доселе мы сказали мало) самих богов ваших, самые храмы, оракулов и священнодействия превосходят веками сочинения одного пророка, в которых заключено сокровище всей иудейской религии и потому уже и нашей. Если вы когда-нибудь слышали о каком-нибудь Моисее, то он современник Инаху Аргосскому. Он жил ранее Даная, лица самого древнейшего у вас, почти 400-ми годами (только семи лет не достает до 400-т лет). Он жил почти за 1000 лет прежде поражения Приама. Я мог бы сказать, что и Гомеру кроме того числа, он предшествовал 500 годами, если бы стал следовать другим. Другие пророки хотя жили после Моисея, однако самые последние из них были не позднее первых ваших мудрецов, законодателей и историков. Доказать это не трудно, но уклонило бы в сторону от главной цели и потребовало бы очень много времени. Нам должно было бы долго сидеть за многими письменными памятниками с арифметическими движениями пальцев. Для этого должно было бы открыть архивы древнейших народов - египтян, халдеев, финикиян; для этого должно было бы обратиться к их гражданам. писавшим об этом, а именно: к Манефону египтянину, Берозу халдею, Гиерому финикиянину, царю тирскому, и к последователям их самих: Птоломею мендезскому, Менандру ефесскому, Деметрию фалерийскому, царю Юбе, Аппиону, Фаллу и к тому, кто или подтверждает, или опровергает этих писателей, именно: к Иосифу иудейскому, отечественному защитнику иудейских древностей. Для представления точнейшей хронологии должно сравнить и греческие ценсуалы. Должно попутешествовать по историям и литературам всего света. Однако я часть этого доказательства уже привел, обозначив тех авторов и те источники, из которых можно черпать его. Но этим я и ограничиваюсь, опасаясь как бы при поспешности не сказать слишком мало, или как бы, увлекшись этим доказательством, не сделаться слишком растянутым.

20.

Если мы не доказываем божественности наших книг их древностью, если сама древность сомнительна; то вместо нее представим вам более сильное доказательство, именно: величие, авторитет этих книг. Нет нужды узнавать это медленно и от других. Пред нами находится то, что будет учить нас: мир, время и результат. Все, что ни происходит, было предсказано в них; все, что ни видят, слышали, Что земли пожирают города, что моря уничтожают острова, что войны внутренние и внешние свирепствуют, что царства сталкиваются с царствами, что голод, чума, всякие местные смертельные болезни и разнообразные роды смертей производят опустошения, что низкие возвышаются, а высокие падают, что справедливость делается редкостью, а несправедливость учащается, что забота о хорошем воспитании прекращается, что времена года и стихии уклоняются от исполнения своих обязанностей, что естественные формы расстраиваются формами чудесными и безобразными, - все это было предвидено и наперед написано в этих книгах. Когда мы переносим это, тогда оно и читается. Когда испытываем это, тогда оно и доказывается. Истинность пророчества есть, я полагаю, надежное свидетельство божественности. Итак тем обеспечена у нас верность пророчеств еще неисполнившихся, что они изрекались вместе с теми, которые ежедневно исполняются. Одни и те же уста произносили те и другие пророчества, одни и те же книги возвещают их, один и тот же Дух открывает их, одно и то же время принадлежит пророчеству, предсказывающему будущее. У людей, конечно, различается время. в которое пророчество исполняется, в которое оно из будущего становится настоящим, а из настоящего - прошедшим. Спрашиваю вас: чем мы погрешаем, когда верим и неисполнившимся пророчествам, научившись верить им чрез две ступени?

21.

Но поелику мы сказали, что секта эта, которую весьма многие считают за секту новую, современную своим появлением Тиберию, как открыто говорим это и мы, утверждена на священных книгах иудейских, которым принадлежит глубочайшая древность; то, быть может, кто-нибудь, взяв во внимание настоящее ее положение, подумает, что мы под этим именем, как бы под тенью религии наизнаменитейшей или по крайней мере дозволенной, хотим скрыть собственные предрассудки. Это тем легче можно подумать, что мы не имеем ничего общего с иудеями ни во времени, ни в выборе пищи, ни в праздниках, ни в самом обрезании, ни в имени, что, конечно, должно было бы быть, если бы мы почитали одного и того же Бога. Но и народ уж знает, что Христос - какой-то человек, которого иудеи осудили, чтобы тем легче можно было считать нас боготворителями человека. Но мы не стыдимся имени Христа; напротив, нам приятно носить имя Его и подвергаться осуждению за Него, и о Боге думаем не иначе. Итак необходимо сказать немного о Христе, как Боге. Иудеи, которым принадлежала необыкновенная праведность и вера патриархов, имели особенную к себе милость Божию. Благодаря этим добродетелям и народ этот был велик, и царство его славно, и он настолько был счастлив, что сам Бог учил его, чем он может снискивать Его милость и чем, напротив, вызывать Его гнев. Но насколько они погрешили, возгордившись верою отцов своих до безумия, уклонившись от истинного учения к безбожию, то это доказывало бы их настоящее бедственное положение, если бы они сами не сознавались в этом. Рассеянные, бесприютные и лишенные своего отечества и храма, они блуждают по всему свету, не имея у себя царем ни человека, ни Бога. Им не дозволяется посещать отечество даже на правах пришельцев. В то время как пророки грозили им этим, они предсказывали им и то, что в конце века сего Бог изберет Себе гораздо вернейших почитателей из всякого племени, народа и места, на которых перенесет Свою милость и даже большую по причине их способности воспринимать совершеннейшее учение. Итак Тот, о Котором возвещали, что Он придет от Бога для преобразования и улучшения учения, пришел. Он есть Христос. Сын Божий. Поэтому Он возвещался как Владыка и Наставник этого учения и этой милости, как Просветитель и Руководитель рода человеческого, как Сын Божий. Он рожден не так, чтобы стыдился имени сына или семени отца. Бог сделался Его Отцом не вследствие кровосмешения с сестрою, или осквернения дочери, или прелюбодеяния с чужою супругою. Его Отец не был любовником чешуйчатым, или рогатым, или оперенным. Он не был любовником Даны, обратившись в золото. Это претерпели ваши боги от Юпитера. Но Сын Божий рожден не от прелюбодеяния, и та, которая была Его Матерью, не имела мужа. Но прежде я скажу о природе Его, а отсюда будет понятно свойство рождения Его. Я уже сказал, что Бог сотворил весь этот мир словом, разумом и силою. Известно, что и у ваших философов ???, то есть, Слово и Разум, считается художником вселенной. Ибо Зенон признает его за такого деятеля, который все расположил в порядке. Он же называет его и роком, и богом, и душою Юпитера, и необходимостью всех вещей. Клеанф все это приписывает Духу, который, по его мнению, проникает вселенную. М мы Слову, Разуму и Силе, чрез что, как я сказал, Бог сотворил все, приписываем Дух, как собственную природу, в которой находится и слово, когда она возвещает, и разум, когда она чертит планы, и сила, когда она осуществляет планы. Мы узнали, что Он (Логос) исшел от Бога и благодаря исхождению рожден, и потому Он есть Сын Божий и назван Богом по причине единства природы, ибо и Бог есть Дух. И хотя луч удаляется от солнца, часть от целого; однако солнце находится в луче, и субстанция при этом не отделяется, но распространяется. Так от Духа - Дух и от Бога - Бог, как свет, зажженный от света. Материя, источник, остается целою и неуменьшенною, хотя бы ты заимствовал от нее очень много ветвей. Так, что произошло от Бога, есть Бог и Сын Божий, и оба один. Так Дух от Духа, Бог от Бога, различаясь но порядку, а не по числу, по степени, а не по качеству. Бог не отделяется от источника, но распространяется. Итак этот Луч Божий, снишедши в некоторую Деву, и плоть, образовавшаяся в утробе ее, рождается человеком, соединенным с Богом, о чем всегда раньше предсказывалось. Плоть, одушевленная Духом, питается, растет, говорит, учит, делает, и есть Христос. Примите на время это повествование, как сходное с вашими повествованиями, пока я не покажу, как Христос доказывает Себя, и кто у вас составил басню такого рода для ниспровержения этой истины. Знали и иудеи, что придет Христос, так как им говорили об этом пророки. Иудеи и теперь ожидают Его пришествия, и неверие их в совершившееся уже пришествие составляет главнейший предмет нашего спора с ними. Ибо так как означены два Его пришествия, - первое, которое уже совершилось в уничижении человеческом, - второе, которое наступит при конце мира в очевидном божественном величии; то они, не поняв первого, сочли второе за одно только, как предсказанное более ясно, и его ожидают. поелику они не поняли первого пришествия (если бы поняли, то уверовали бы; если бы уверовали, то получили бы спасение); то вина их заслуживает наказания. Они сами читают в своих книгах, что они будут лишь бы премудрости и разума и что не будут пользоваться глазами и ушами. Того, в Ком они видели простого человека вследствие унижения Его, они должны были считать магом за необыкновенную силу Его; ибо Он словом изгонял из людей демонов, возвращал зрение слепым, очищал прокаженных, укреплял пораженных параличом, давал мертвым снова жизнь, господствовал над самыми стихиями, усмиряя бури и ходя по волнам. Такими делами Он ясно показывал, что Он есть Слово Божие, то есть, Логос, - Слово первоначальное, перворожденное, имеющее спутниками силу и разум и укрепленное духом, Тот же, Который все творил и сотворил Словом. За то, что Он Своим учением обличал книжников и вождей иудейских, в особенности же за то, что весьма многие делались последователями Его, эти книжники и вожди так ожесточились против Него, что наконец, представив Его к Пилату Понтийскому, правившему в то время Сириею со стороны Рима, насильственно истребовали у него согласия отдать им Иисуса на распятие. Он и Сам предсказал, что они так поступят с Ним, и не только Он, но и древние пророки задолго до Него. Он, даже пригвожденный ко кресту, показал много знамений своей смерти. Ибо Он добровольно Испустил дух со словом, прежде нежели палач совершил свое дело. В то же самое время произошло затмение солнца среди дня. Это затмение считали обыкновенным те, которые не знали, что оно было предсказано о Христе. И однако рассказ об этом мировом событии находится в ваших архивах. После того как Он снят был со креста и положен во гроб, иудеи приставили к Нему с особенною бдительностью военную стражу, чтобы ученики Его, унесши тело Его, не могли обманывать легковерных людей. Этого они опасались потому, что Он сам прежде говорил, что Он в третий день воскреснет. Но вот в третий день, после того как земля внезапно потряслась, камень от гроба отвалился, и стража от ужаса попадала, ничего не было найдено во гробе. кроме одежды погребенного, хотя при этом не было видно никого из учеников Его. Тем не менее начальники, для которых весьма важно было объявить этот факт преступным делом учеников, держать народ в рабском отношении к себе и отклонить его от веры

в Него, распустили слух, что Он украден учениками. Ибо Он не явился в народ с одной стороны для того, чтобы не освободить безбожных от заблуждения, а с другой - для того, чтобы вера, которой предназначена великая награда, имела возможность доказать себя. С некоторыми же учениками провел 40 дней в Галилее, стране иудейской, уча их тому, чему они потом должны были учить других. Затем, возложив на них обязанность проповедования по всей вселенной. Он взят был на небо окружившим Его со всех сторон облаком. Это гораздо вероятнее, чем то, что у вас Проклы, обыкновенно, утверждают о Ромуле. Пилат, сам уже по своему убеждению христианин, сообщил все это относительно Христа тогдашнему императору, Тиберию. Да и сами императоры открыто признали бы то, что сообщено им о Христе, если бы не были необходимы миру, или если бы христиане могли быть императорами. Ученики, согласно повелению своего божественного Учителя. распространились по вселенной. И сами они, много добровольно претерпевши от преследователей иудеев, конечно, за твердость в истине, наконец в Риме пролили христианскую кровь по жестокости Нерона. Но мы представим вам более достоверных свидетелей Христа, тех самых, которым вы поклоняетесь. Если я для того, чтобы вы верили христианам, приведу таких свидетелей, ради которых вы не верите им, то такое свидетельство имеет большое значение. Однако это - сущность нашего учения, это происхождение нашей секты и нашего учения с ее Основателем, как мы узнали. Может быть, теперь уж никто не будет выдумывать того, что позорило бы нас. Может быть, теперь уж никто не будет верить ничему другому, касающемуся нас, потому что никому не позволительно лгать в деле своей религии. Ибо кто объявляет предметом своего почитания не то, что он на самом деле почитает, тот отрицается от того, что он почитает, и переносит почитание на нечто другое и следовательно уже не почитает того, от чего он отрекся. Мы объявляем и объявляем публично, и израненные и окровавленные во всеуслышание говорим вам, подвергающим нас пыткам: Бога мы почитаем чрез Христа. Считайте Его за человека, но Бог хочет. чтобы чрез Него и в Нем Его познавали и почитали. Иудеям я отвечаю, что и сами они научились почитать Бога чрез человека Моисея. Грекам возражаю, что Орфей в Пиерии, Музей в Афинах, Меламп в Аргосе, Трофоний в Беотии обязали людей посвящать себя в известную секту. Если обратить взор и на вас, властители народов, - Помпилий Нума, который установил у римлян весьма трудные суперстиции, был человек. Да будет позволено и Христу открыть божество, как свою собственную природу. Он не должен был делать то, что делал Нума, именно: людей грубых и диких устрашать множеством богов, которым надлежало бы служить, и чрез это приводить их к гуманности. Напротив, Он должен был открыть глаза к познанию истины у людей уже образованных и обольщенных своим образованием. Итак узнайте, истинно ли божество Христа. Если оно таково, что те, которые узнали его, делаются добрыми; то отсюда уже следует, что они отказываются от всяких ложных богов, особенно же таких, которые скрываясь под именами и изображениями мертвецов, стараются снискать у людей веру в себя, как богов, посредством некоторых знамений, чудес и пророчеств.

22.

И поэтому мы говорим, что есть некоторые духовные существа. Имя их не ново: о демонах знают философы. Сам Сократ ожидал мнения демона. Как было ему не ожидать его? Говорят, что он с детства находился в нем, отклоняя его, конечно, от добра. О них знают все поэты, и необразованная толпа весьма часто употребляет их в своих проклятиях; ибо и сатану, главу этого злого рода, народ как бы инстинктивно объявляет в тех же проклятиях. И Платон также не отрицал ангелов. Даже маги существуют для того, чтобы быть свидетелями того и другого имени. Но каким образом от некоторых ангелов, сделавшихся злыми по собственной воле, произошел еще более злой род демонов, осужденный Богом вместе с их предками и с тем главою, о котором я сказал, об этом сообщается в Священном Писании. Теперь нужно достаточно сказать о деятельности их. Деятельность их состоит в ниспровержении человека. Так искони злоба этих духов направлена была на погибель человека. Поэтому телу его они причиняют болезни и тяжелые удары, а в душе производят внезапные и неестественные проявления путем насилия. Да ту и другую часть человеческого существа они легко действуют благодаря проницательности и тонкости своей натуры. Духовным силам можно делать многое. Так как они невидимы и не осязаемы, то открываются скорее в результатах своих, чем в самых действиях. Это бывает тогда, когда какой либо скрытый яд ветра уничтожает древесные и хлебные плоды на цвету, лишает их жизни в почках, наносит им вред во время созревания, или когда воздух, принесенный тайным образом, распространяет заразу. Совершенно таким же тайным образом демоны и ангелы наносят вред душе, возбуждая в ней бешенство, или гнусное безумие, или жестокие страсти с разными заблуждениями. Между этими заблуждениями главное то, что они, пленив и обольстив души людей, рекомендуют им идолослужение для того, чтобы чрез фимиамные и кровавые жертвы идолам доставить себе самим любимую пищу. И какая пища для них лучше, как не та, чтобы отклонять людей от размышления ибо истинном Боге путем ложных чар? Я объясню и то, какие обманы они делают и как. Всякий дух - быстр: таковы ангелы и демоны. Поэтому в одно мгновение они всюду находятся. Вся вселенная для них - одно место. Что бы где ни делалось, об этом они столь легко знают, как легко и возвещают. Я. конечно, виновниками зла они всегда бывают, а виновниками добра никогда не бывают. Распоряжения Самого Бога я тогда они узнавали из речей пророческих и теперь узнают из чтений Священного Писания. Узнав таким образом отсюда нечто будущее, они соперничают с Божеством, когда крадут пророчества. А с каким лукавством они представляют двусмысленные результаты в изречениях оракулов, об этом знают Крезы, знают Пирры. Впрочем пифийский оракул объявил, что черепаха варилась с бараниной. Это он сделал так, как я сказал выше, именно: он в один момент побывал в Лидии. Так как они обитают в воздухе, находятся в соседстве с звездами и вращаются среди облаков, то они знают, что готовится на небе, и потому они возвещают о дождях, которые они уже ощущают. Они являются истинными целителями болезней. Ибо они сначала наносят болезни, потом приписывают ради чуда лекарства новые или противоположные, затем перестают наносить болезни, а люди полагают, что они исцелили их от болезней. Зачем мне поэтому говорить о прочих ложных действиях демонов: о явлениях Касторов, о воде, которую весталка носила ситом, о корабле, который был притащен поясом, о бороде, которая сделалась красною вследствие прикосновения к ней? Все это делалось ими для того, чтобы камни признавали за богов, чтобы истинного Бога не искали.

23.

Далее, если и маги производят привидения и бесчестят души уже умерших; если они убивают детей для пророчества; если они представляют много чудесного при помощи шарлатанских фокусов; если они наводят сны, располагая помогающей им силою раз навсегда приглашенных ими ангелов и демонов, чрез которых пророчествуют, обыкновенно, и козы и столы то насколько больше эта сила по собственному желанию и ради себя будет стараться всячески делать то, что она делает для других? Или, если и ангелы и демоны делают то же, что и ваши боги, то где же превосходство Божества, о Котором, конечно, должно думать что Оно могущественнее, выше всего? Не лучше ли поэтому предполагать, что те, которые выдают себя за богов, так как делают то, что заставляет признавать богов, - сами боги, чем считать богами тех, которые одинаковы с ангелами и демонами? Разность мест производит, я полагаю, то, что вы в храмах считаете богами тех, которых в других местах не признаете богами; что вам кажется, что тот, кто пробегает чрез священные крыши, безумствует не так, как тот, кого перепрыгивает чрез соседние крыши, и что одна сила обнаруживается в том, кто режет половые органы или руки, а другая - в том, кто режет себе горло. Результаты безумия одинаковы, и причина, побуждающая к этому, одна. Но доселе мы приводили доказательства словесные, а теперь уж приведем вещественные, из которых видно будет, что одна и та же природа принадлежит тому и другому имени. Пусть будет поставлен здесь же пред вашим трибуналом такой человек, о котором было бы известно, что он одержим демоном. Лишь только любой христианин прикажет этому духу говорить, то он сознается, что он настолько действительно есть демон, насколько в другом месте ложно есть Бог. Пусть также будет приведен кто либо из тех, о которых думают, что они действуют под непосредственным влиянием Бога, которые, дыша над жертвенником, воспринимают божество из гари, которые лечатся изрыгая, которые пророчествуют при сильном дыхании. Если самая ваша Дева Небесная, обещательница дождей; если самый ваш Эскулап, профессор медицины, сохранивший жизнь Сокордию, Тенацию и Асклепиодоту, имеющим умереть на другой день, не признаются христианину в том, что они демоны, не дерзая обманывать его: то тут же пролейте кровь этого наглейшего христианина, Что очевиднее этого дела? Что убедительнее этого доказательства? Простота истины осязательна, сила ее находится при ней, ничто не может возбудить подозрение. Вы будете говорить, что это делается посредством магии или посредством какого-либо подобного обмана,

в том случае, если ваши глаза и ваши уши позволят вам. Что же может быть выставлено против того, что показывается с очевидною истинностью? С одной стороны, если они действительно боги, то для чего обманывают, называя себя демонами? Или, быть может, для того, чтобы нам повиноваться? В таком случае ваши боги подчинены христианам. Те же не должны считаться богами, которые подчинены человеку, врагу своему, хотя он нечто делает для бесчестия их. С другой стороны, если они демоны или ангелы, то для чего они в других местах объявляют себя богами? Как те, которые считаются богами, не захотели бы называть себя демонами, если бы они действительно были боги, чтобы не отнять у себя величия; так и те, которых вы прямо называете демонами, не дерзали бы в других местах выдавать себя за богов, если бы те, именами которых они пользуются, действительно, были боги, Ибо они боялись бы злоупотреблять величием, принадлежащим существам, без сомнения, наивысшим и таким, каких должно бояться. Поэтому нет тех богов, которых вы признаете. Если бы они существовали, то не объявляли бы себя демонами и не отказывались бы от того, что они боги. Итак, когда та и другая сторона отрицает бытие богов, то знайте, что и там и здесь одни и те же существа - демоны. Теперь вам должно искать богов. Ибо вы видите, что те - демоны, которых вы прежде считали богами. Благодаря нам, вы узнаете от тех же своих богов не только то, что ни они сами, ни подобные им - не боги, но и то, кто же есть Бог; Тог ли, Которого мы, христиане, проповедуем, и один ли только Он; - так ли должно веровать в Него и так ли почитать Его, как требует религия и культ христиан. Они тогда же скажут: кто тот Христос с своею баснею? Обыкновенный ли Он человек или маг? Украден ли Он из гроба после смерти своими учениками? Находится ли теперь в аде? Не находится ли Он скорее на небесах, откуда имеет придти среди колебания всего мира, при трепете вселенной, при стонах всех людей, кроме христиан, как Божия Сила, Божий Дух, как Слово, Мудрость, Разум и Сын Божий. И они пусть смеются вместе с вами над всем тем, над чем вы смеетесь. Пусть они отрицают, что Христос будет судить всякую душу от века по воскресении ее тела. Пусть они говорят, что этот суд достался Миносу и Радоманту, как думает Платон и поэты. Пусть по крайней мере они удалят знаки своего позора и поношения. Пусть они отрицают то, что они - нечистые духи, что однако можно видеть из их пищи, крови, дыма, смрада сожженных животных и из сквернейших речей их пророков. Пусть они откажутся от того, что они вместе с своими почитателями и своими делами предназначены к тому же судному дню. Но вся эга наша власть и сила над ними зависит от произнесения имени Христа и от напоминания о том, что им предстоят великие наказания от Бога чрез Судию Христа. Они, боясь Христа в Боге и Бога во Христе, покоряются рабам Бога и Христа. Так они, по нашему повелению, выходят из тел вследствие простого прикосновения наших рук и дуновения наших уст, будучи устрашены мыслию о вечном огне, против собственного желания, с скорбью и стыдом, в присутствии вас. Вы, верящие им, когда они лгут, верьте им, когда они говорят правду о себе. Никто не лжет для собственного унижения; напротив, всякий лжет скорее для своего возвышения. Поэтому нужно верить им более тогда, когда они сознаются во вред себе самим, чем тогда, когда они отрицаются в пользу свою. Да, эти свидетельства ваших богов, обыкновенно, увеличивают число христиан. Как часто мы, веря им, веруем чрез Христа и в Бога. Они сами воспламеняют веру в наше Писание; они сами созидают дерзновение нашей надежды. Вы почитаете их, как мне известно, даже кровью христиан. Поэтому они не желали бы лишиться вас, слуг столь полезных и столь покорных, и не желали бы, чтобы христиане когда либо изгоняли их из вас, если бы им возможно было лгать при христианине, желающем доказать вам истину.

24.

Все это признание их, которым они отрицают то, что они боги, и утверждают, что нет другого Бога, кроме Того единого, Которому мы предали себя, достаточно сильно опровергает обвинение в оскорблении языческой религии вообще и римской в особенности. Ибо если нет на самом деле богов, то нет на самом деле и религии. Если нет религии, потому что нет на самом деле богов, то, конечно, мы не виновны в оскорблении религии. Напротив, обвинение переходит на вас: вы ложь почитаете, а истинную религию истинного Бога не только презираете, но даже и преследуете, и потому вы именно те, которые совершаете преступление действительной иррелигиозности. Но положим, что то верно, что ваши боги на самом деле боги, и в таком случае не должны ли вы согласиться с тем общим мнением, что есть какое-то Существо высочайшее и могущественнейшее, Глава мира, имеющая совершеннейшее величие. Ибо по общему представлению Божества власть высочайшего господства находится в руках одного Существа, функции же Его принадлежат многим. Так, например, Платон говорит, что великого Юпитера сопровождает на небе толпа богов и демонов. Поэтому на ряду с этим богом должно почитать также прокураторов, префектов и наместников его. Если бы это было и так, то какое преступление совершает тот, кто для снискания у императора большей милости делает то, что может, на него возлагает свое упование, имя императора, как имя Бога, никому другому не приписывает, так как и называть и дозволять называть кого либо другого, кроме императора, императором считают уголовным преступлением? Пусть одна почитает Бога, а другой - Юпитера; пусть один молящиеся руки простирает к небу, а другой - к жертвеннику Фидеи; пусть один во время молитвы исчисляет облака, если этому вы верите, а другой - лякунарии; пусть один посвящает своему Богу свою душу, а другой - душу козла. Смотрите, не заслуживает ли названия иррелигиозности лишение свободы религии и запрещение выбора Божества, когда мне не позволяют почитать Того, Кого я хочу, но принуждают меня почитать того, кого я не хочу. Никакой Бог, да даже никакой человек не пожелает почитания принужденного. Поэтому и египтянам дозволена была

их глупейшая религия, требовавшая обоготворения птиц и зверей и подвергавшая смерти того, кто убьет кого либо из таких богов. И всякая провинция и всякий город имеет своего бога, так например: Сирия - Атаргату, Аравия - Дузара, Норики - Белена, Африка - Целесту, Мавритания - своих царевичей. Я поименовал, полагаю, провинции римские, и однако боги их не римские, потому что в Риме почитаются только те боги, которые почитаются во всей Италии по муниципальному праву, именно: Дельвентин Казиниенский, Визидиан Нарниенский, Анхария Анскуманская, Норция Волсивиенская, Валенция Окрикуланская, Гостия Сутринская и Юнона Фалиская, получившая прозвание в честь отца Curis. Но нам одним воспрещается собственная религия. Мы оскорбляем римлян и не считаемся римлянами, потому что мы почитаем не римского бога. Хорошо, что тот Бог, Которому все мы принадлежим, желаем ли мы этого, или не желаем, есть Бог всех людей. Но ваше право дозволяет почитать, кого угодно, кроме истинного Бога, как будто Тот, Кому мы все принадлежим, не есть поэтому Бог всех людей.

25.

Мне кажется, что я достаточно решил вопрос о ложном и истинном Божестве, представив прочные доказательства, основанные не только на соображениях разума, но и на свидетельствах тех самих, которых вы считаете богами, так что не должно было бы больше и рассуждать об этом предмете. Но так как протестует собственно авторитет римского имени, то я не оставлю без опровержения возражения, вызываемого предрассудком тех лиц, которые говорят: римляне, благодаря своей тщательней шей религиозности, подняты на такую высоту, что овладели вселенною, и что боги их, действительно, существуют, так как те, которые более других служат им, более других и процветают. Конечно, эта награда дарована римлянам их богами в качестве прерогатива. Стеркул, Мутун и Ларентина увеличили власть их. Ибо я не могу подумать, чтобы чужеземные боги более пожелали помогать чужому народу, чем своему, и чтобы предали людям заморским отечественную землю, где сами они родились, воспитались, прославились и были погребены. Цибела, вероятно, предвидела, если она полюбила Рим в память троянского народа, своего туземца, которому она покровительствовала во время войны с греками; если она постаралась перейти на сторону мстителей, о которых ей известно было, что они покорят Грецию, победительницу Фригии. Поэтому и в наше время она представила осязательное доказательство своего величия, обращенного на Рим: по отнятии М. Аврелия у государства святейший архигалл в девятый день тех же календ, в который приносил в жертву нечистую кровь, обрезывая свои руки, издал обычные повеления о здоровье императора Марка уже умершего. О медлительные вестники, о запоздавшие донесения, благодаря которым Цибела не узнала раньше о смерти императора! Право, христиане должны были бы смеяться над такою богинею. Но и Юпитер, забыв известную Идейскую пещеру, и медные тарелки корибантов, и приятнейший запах своей кормилицы, не тотчас дозволил бы подчинить свой Крит римской власти. Не предпочел ли бы он всякому Капитолию известную свою могилу, чтобы господствовала над миром скорее та страна, которая скрыла его прах? Желала ли бы и Юнона, чтобы. любимый ею пунический город, который она предпочла даже Самосу, был разрушен чужим народом, да и к тому же произошедшим от Энея? Я знаю следующее: здесь было ее оружие, здесь бела ее колесница, уже и тогда богиня и стремилась и содействовала тому, чтобы он, Карфаген, был повелителем народов, если только судьба как-нибудь дозволит. Эта несчастная супруга и сестра Юпитера не имела силы противодействовать судьбе. Впрочем сам Юпитер повинуется ей. И однако римляне судьбе, предавшей им Карфаген против воли и желания Юноны, не оказали и столько чести, сколько они оказали продажнейшей блуднице Ларентине. Известно, что очень многие боги ваши были царями. Если они потому имеют силу передавать царскую власть, что сами были царями, то от кого они сами получили ее? Кого почитали Сатурн и Юпитер? Я полагаю, какого-нибудь Стеркула. Но римляне с своими индигитаментами позднее их. Хотя некоторые из ваших богов не царствовали, однако царствовали другие, которые не почитали их, потому что они еще не считались богами. Поэтому власть давать царства принадлежит другим, так как были царства гораздо раньше, чем появились эти боги. Но как не основательно величие римлян приписывать заслугам религиозности, когда религия начала делать успехи после власти или царства! Хотя уже Нума измыслил религиозные суеверия, однако известно, что культ римлян не имел еще тогда ни изображений, ни храмов. Религия была экономна, обряды бедны, и не было Капитолия, возвышающегося до неба. Тогда были только случайные жертвенники из земли, только самосские жертвенные сосуды, издававшие смрад, и самого бога нигде не было, ибо искусства греков и этрусков тогда еще не наполнили Рима скульптурными изображениями. Итак римляне не были религиозны прежде, чем стали велики, и следовательно они не потому велики, что религиозны. И каким образом могли сделаться великим чрез религию те, у которых величие произошло из иррелигиозности? Ибо, если я не ошибаюсь, всякого рода господство или власть ищется путем войны и распространяется путем победы. Но войны и победы состоят в завоевании городов и очень часто в разрушении их. Это дело не бывает без оскорбления богов. Ибо тогда вместе с крепостями разрушаются и храмы, вместе с гражданами умерщвляются и жрецы, вместе с мирским имуществом похищается имущество и церковное. Итак сколько святотатств римлян, сколько и трофеев; столько триумфов над богами, сколько триумфов и над народами; столько добыч, сколько доселе остается изображений плененных богов. И эти боги принимают молитвы от своих врагов и тем, которым. они должны были бы воздавать скорее за оскорбление, чем за почтение, дают власть без конца. Впрочем, так как они лишены всякого чувства, то их безнаказанно оскорбляют и бесполезно почитают. Конечно, нельзя согласиться с тем, чтобы, благодаря религиозности, сделались великими те, которые, как мы сказали, делались такими по мере того, как оскорбляли религию, или которые оскорбляли ее по мере того, как делались великими. И те, царства которых подпали власти Рима, были не без религий, когда теряли царства.

26.

Итак смотрите, не Тот ли раздает царства, Которому принадлежит не только управляемый мир, но и сам управляющий человек? Не Тот ли устроил в мире смену царств по известным периодам, Который был прежде всякого времени и создал самое время? Не Тот ли, при Котором род человеческий некогда существовал без государства, возвышает и низвергает царства? Зачем вы обманываете себя? Лесной Рим был раньше некоторых своих богов. Он царствовал прежде, чем воздвигнута была такая гордость Капитолия? Царствовали и вавилоняне прежде понтификов, и лидяне прежде квиндецемвиров, и египтяне прежде салиев, и ассирияне прежде люперков, и амазонки прежде весталок. Наконец, если римские боги дают царства, то в таком случае Иудея, как презрительница всех языческих богов, никогда не царствовала бы. Вы, римляне, некогда оказали честь ее Богу жертвами, храму - подарками, народу - союзами. Вы никогда не господствовали бы над нею, если бы она не согрешила против Христа.

27.

Этого достаточно для опровержения обвинения в оскорблении богов. Чтобы не казалось, что мы оскорбляем их, мы доказали, что их нет. Поэтому мы, будучи вызваны вами для жертвоприношения, отказываемся от этого по честности своей совести, от которой мы знаем, кому достаются эти жертвы, назначенные кумирам и посвященные человеческим именам. Но некоторые считают безумием то, что мы предпочитаем упорство спасению, так как могли бы и приносить жертвы публично, и отходить невинными, храня в душе свою веру. Да, вы даете нам совет, как обманывать вас; но мы знаем, откуда это происходит, кто все это делает, и как для ниспровержения нашей стойкости устрояется то лютая жестокость, то лукавое увещание. Конечно, дух демонов и злых ангелов, который, будучи нашим врагом вследствие своего падения и завидуя нам за милость Божию к нам, ведет войну против нас чрез ваши души, направленные и настроенные путем тайного внушения ко всякому извращению суда, ко всякой жестокой несправедливости, о чем мы сказали в начале. Ибо хотя вся сила демонов и духов этого рода подчинена нам, однако они, как худые рабы, соединяют с страхом дерзость и желают оскорблять тех, которых в другое время боятся. Конечно, и страх возбуждает ненависть. Кроме того, отчаянное состояние их вследствие предварительного осуждения (ех praedamnatione) считает утешением для себя пользоваться теперь злобою, пока замедляется наказание. И однако они, будучи схвачены, подчиняются и покоряются своему положению и вблизи умоляют тех, против которых издали вооружаются. Итак, когда они восстают против нас, во власти которых находятся, по образу взбунтовавшихся смирительных домов, или тюрем, или рудокопней, или штрафных домов этого рода, сознавая, что они не равны и что тем более потерпят, то мы невольно противостоим им, как равные, и сражаемся, упорствуя в том, на что они нападают, и никогда более не торжествуем, как тогда, когда нас осуждают за твердость веры.

28.

Так как легко можно видеть, что несправедливо принуждать свободных людей приносить жертвы, когда они этого не хотят (в других случаях для совершения божественного дела требуется, конечно, свободное произволение), то, разумеется, должно считать нелепостью, если бы один стал принуждать другого почитать тех богов, которых он должен бы умилостивлять сам для собственного блага. Не мог ли тогда последний сказать первому по праву свободы: я не желаю, чтобы ко мне Юпитер был милостив; ты кто? Пусть разгневанный Янус приходит ко мне с каким угодно челом. Что у тебя со мною? Вы, конечно, теми же духами научены принуждать нас приносить жертвы за здоровье императора. Как на вас возложена необходимость принуждать, так на нас - обязанность сопротивляться. Итак дошли до второго обвинения, до обвинения в оскорблении еще более священного величия, так как вы оказываете императору большее благоговение и с большим расчетом боитесь его, чем самого Юпитера Олимпийского. И это правильно, если бы вы только понимали. Ибо всякий живой не сильнее ли любого мертвого? Но вы это делаете не по размышлению, а по страху пред немедленно действующею властью. Поэтому вы и здесь оказываетесь нерелигиозными к своим богам, ибо вы более страшитесь человеческой власти. Наконец у вас скорее нарушается клятва всеми богами, чем одним гением императора.

29.

Если те, которым приносят жертвы, могут даровать императору или вообще всякому человеку здоровье; если ангелы или демоны, духи злейшие по своему существу, совершают какое-либо благодеяние; если погибшие сохраняют; если осужденные освобождают; если наконец мертвые охраняют живых, что вы признаете: то пусть все это наперед будет установлено, и тогда осуждайте нас за оскорбление императорского величия. Ведь, конечно боги ваши прежде всего охраняли бы свои статуи, изображения и храмы, что, как я полагаю, тщательно караулят императорские воины. Даже самый материал, из которого они сострят, происходит, я думаю, из рудников императорских, и все храмы вполне зависят от воли императорской. Наконец многие боги уже испытали гнев императорский. Только благодаря установившемуся обычаю приносят им дары и оказывают привилегию. Поэтому, каким образом те, которые находятся во власти императора и которые подчинены ему, могут иметь здоровье императора в своей власти? Кажется, что они могут давать императору то, что скорее сами получают от него. Итак мы совершаем преступление против величия императоров потому, что не подчиняем их вещам их, потому, что не возбуждаем смеха исполнением долга (de jfficio) о их здоровье, думая, что оно не находится в свинцовых руках. Но религиозны вы, которые ищете его (здоровья) там, где его нет, просите его у тех, которыми оно не может быть дано, презрев Того, во власти Которого оно находится. Да кроме того, вы восстаете против тех, которые умеют просить его, которые и могут выпросить, так как умеют просить его.

30.

Ибо мы просим императорам здоровья у Бога вечного, у Бога живого, у того Бога, благоволения Которого и сами императоры желают по преимуществу. Они знают, кто дал им власть. Они, как люди, знают и то, кто дал им душу. Они чувствуют, что тот один только есть Бог, во власти Которого они находятся, по отношению к Которому они вторые, после Которого первые, Который прежде всех богов и выше всех богов. почему и не так, когда Он выше всех людей живых и превосходит мертвых? Они размышляют о том, доколе простирается сила их власти, и потому признают Бога. Они сознают, что они сильны чрез Того, против Которого они не могут быть сильны. Но пусть наконец император завоюет небо, - пусть повезет плененное небо во время своего триумфа, пусть пошлет на небо стражу, пусть наложит на небо подать. Не может он этого сделать. Потому Он и велик, что меньше неба. Ибо и сам он принадлежит Тому, Кому принадлежит небо и вся тварь. Откуда он и император, откуда и человек, прежде чем сделался императором. Оттуда у него и власть, откуда и дух. Туда христиане обращаются с распростертыми руками, потому что они невинны, - с обнаженною головою, потому что мы не стыдимся, - без суфлера (sine monitore), потому что мы молимся от сердца. Мы всегда молимся за всех императоров, чтобы жизнь их была продолжительна, чтобы власть безмятежна, чтобы семья безопасна, чтобы войска храбры, чтобы сенат верен, чтобы народ честен, чтобы государство было спокойно, и о всем том, чего желает человек и император. Всего этого я не могу просить ни у кого другого, кроме Того, от Которого, как я знаю, получу, так как и сам Он таков, Который один только дает, и я такой, которому Он должен дать: я - Его раб, который один только почитает Его, который не щадит жизни за Его учение, который приносит Ему жертву самую лучшую и самую тучную, которую сам Он повелел, - молитву, происходящую он плоти целомудренной, от души невинной, от духа святого, а не зерна фимиама величиною в один асс, не соки аравийского дерева, на дне капли вина, не кровь негодного, отжившего свой век быка, и не совесть, извращенную после всех этих мерзостей. Когда у вас осматриваются жертвы порочнейшими жрецами, то я удивляюсь, почему исследуются внутренности жертвенных животных, я не внутренности самих жертвоприносителей? Итак нас, распростерших руки к небу, могут скрести когтями, могут распяливать на крестах, могут подвергать огню, могут пересекать горла мечами, могут бросать зверям: самое положение молящегося христианина удобно для всякого рода казней. Итак вы, добрые правители, делайте это, истязайте душу, приносящую молитву Богу за императора. Там преступление, где истина и преданность Богу.

31.

Теперь мы польстили императору и выдумали те желания, о которых мы сказали, конечно для избежания насилия. Без сомнения, такая выдумка полезна. Ибо вы дозволяете нам доказывать все то, что мы защищаем. Итак ты, думающий, что мы вовсе не заботимся о благосостоянии императоров, посмотри в Слово Божие в наше Писание, которого и сами мы не скрываем, и которое очень многие случайности доставляют чужим, сторонним. Узнайте из него, что нам для выражения обильного благожелания повелено молить Бога даже за врагов и просить у Него благ гонителям нашим. Кто же большие враги, гонители христиан, как не те, за оскорбление величия которых нас осуждают? Впрочем оно (Писание) прямо и ясно говорит: молитесь за царей, за начальников и власти, чтобы у вас было все спокойно (1 Тим. 2,2). Ибо когда глава лишается спокойствия, то его лишаются и все члены ее, и хотя мы считаем себя чуждыми беспорядков, но и мы находимся в каком либо подверженном бедствию месте.

32.

Есть у нас другая, большая нужда молиться за императоров, также за всякий род власти и за римское государство. Мы знаем, что предстоящая всему земному шару величайшая катастрофа и самый конец мира, грозящий страшными бедствиями, замедляется римскою властью. Мы не хотим испытать этой катастрофы и этого конца, и потому, когда молимся об отсрочке этого, то этим самым содействуем продолжению римского государства. Но мы и клянемся, только не гениями императоров, а благоденствием их (per salutem), которое важнее всяких гениев. Не знаете ли вы, что гениями называются демоны, откуда уменьшительное название демонии (daemonia)?. Мы в императорах видим судей Бога, Который поставил их начальниками над народами. Мы знаем, что в них есть то, чего Бог пожелал, и потому хотим, чтобы благо клятву. Но мы, обыкновенно, заклинаем демонов, то есть, гениев, чтобы изгнать их из людей, и не клянемся, чтобы оказать им божескую честь.

33.

Но что мне более сказать об уважении и почтении христиан к императору, на которого мы должны смотреть, как на лицо, избранное нашим Богом? Да, я по справедливости могу сказать: император больше наш, чем ваш, так как он поставлен нашим Богом. Вот почему я о благоденствии императора, как своего, забочусь более, чем кто-либо другой, не тем только, что прошу его у Того, Который может даровать, и не тем только, что прошу я, такой, который заслуживает исполнения просьбы, но и тем, что, поставляя величие царя ниже величия Бога, я вверяю его Богу, Которому одному только и подчиняю его. Я подчиняю его Тому, с Кем не равняю. Ибо я не буду называть императора Богом или потому, что не умею лгать, или потому, что не дерзаю смеяться над ним. Если он человек, то человеку подобает уступить Богу, Достаточно ему носить имя императора. Велико и это имя, дарованное ему Богом. Кто называет его Богом, тот утверждает, что он не император: если он не человек, то и не император. Ему даже во время его триумфа, когда он находится на возвышеннейшей колеснице, напоминают, что он человек. Ибо к нему сзади привязывают раба, который говорит: посмотри, кто за тобою; помни, что ты человек. И, конечно, то его особенно радует, что он блестит такою славою, что ему нужно напоминать, что он человек. Он был бы меньше. Если бы его в то время называли Богом, потому что его называли бы ложно. Он больше становится от того, что его призывают не называть себя Богом.

34.

Август, основатель империи, не хотел называться даже владыкою (dominus), ибо и это когномен Бога. Конечно, я могу называть императора dominus, владыкою, но в общеупотребительном смысле, когда меня не принуждают произносить слово dominus, владыка, вместо Deus, Бог. Впрочем я свободен по отношению к нему, ибо у меня один только Владыка - Бог всемогущий, вечный, тот самый, который есть Владыка и его самого. Каким образом владыка есть тот, кто есть отец отечества? Да и имя любви приятнее имени власти, и главы семейств чаще называются отцами, чем владыками, domini. Тем более император не должен называться Богом, так как это есть лесть не только гнуснейшая, но и опаснейшая. Если бы ты, имея одного императора, стал этим именем называть другого, то не нанес ли бы ты этим самым величайшего и непростительнейшего оскорбления тому, которого имеешь, и не подверг ли бы опасности того, которого называешь? Ты, желая, чтобы Бог был милостив к императору, будь почтителен к Богу. Перестань верить, что есть другой Бог, и говорить, что и тот есть Бог, который нуждается в Боге. Если лесть не стыдится лжи, называя императора Богом, то пусть убоится она по крайней мере несчастия. Преступно называть императора Богом до его апофеоза.

35.

Итак христиане - общественные враги, потому что они не воздают императорам почестей ни пустых, ни ложных, ни безрассудных, потому что они, как люди истинной религии, проводят праздники их скорее добросовестно, чем распутно. Конечно, великое дело выносить в публичные места кадильницы, очаги и постели, бражничать по улицам, давать городу безобразный вид шинка, делать грязь вином, бегать шайками для оскорблений, для бесстыдств, для возбуждения плотских похотей. Неужели общественная радость выражается общественным позором? Неужели то прилично торжественным императорским дням, что другим дням не прилично? Те, которые соблюдают порядок из уважения к императору, нарушают ли его ради императора? Разнузданность дурных нравов может ли быть благочестием, и случай к роскоши может ли считаться уважением? О, мы по справедливости достойны осуждения! Ибо почему мы проводим императорские дни целомудренно, трезво и честно? Почему мы в торжественный день не увешиваем дверей лавровыми венками и не зажигаем светильников при ясном дневном свете? Почтенное дело облекать свой дом во время совершения общественного торжества в одежду какого-нибудь нового публичного дома. Впрочем и в этом вашем почтении ко второму (императорскому) величию, за которое нас, христиан, обвиняют во втором безбожии, потому что мы не совершаем одинаково с вами императорских торжеств так, как совершать не дозволяет нам ни скромность, ни почтительность, ни целомудрие, и к чему побуждает скорее желание собственного удовольствия, чем благоразумие, - я желал бы показать вашу верность и честность, чтобы и отсюда видно было, что те хуже нас, христиан, которые не хотят считать нас римлянами, но хотят признавать в нас врагов римских императоров. К самим квиритам, к самому туземному народу семи холмов я обращаюсь с вопросом: щадил ли римский язык какого-либо своего императора? Свидетелями этого Тибр и школы зверей. Да, если бы природа покрыла сердца человеческие какою-либо прозрачною материею для пропускания света, то чьи сердца не оказались бы испещренными образами нового и нового императора, заботящегося о раздаче подарков? Это можно было бы видеть тогда даже в то время, когда кричат: "да умножит тебе Юпитер лета из наших лет". Христианин не умеет как произносить эти слова, так и желать нового императора. Но ты говоришь: такова чернь. Хотя чернь, однако, римская, и никто столько не мучит христиан, как чернь. Другие сословия, благодаря своему положению, покорны по совести. Из самого сената, от всадников, из лагеря, из самого дворца не дует ничем враждебным. Но откуда и Кассии, и Нигры, и Альбины. Откуда те, которые преследовали императора между двумя лаврами? Откуда те, которые упражнялись в гимнастике, когда душили его? Откуда те, которые вооружившись вторгаются во дворец, будучи дерзче Сигериев и Парфениев? Из римлян, если не ошибаюсь, а, не из христиан. И все они на кануне восстания и совершали жертвоприношения за благоденствие императора, и клялись его гением, одно имя имея на устах, а другое в сердце, и христиан называли, конечно, общественными врагами. Но и те, которые теперь ежедневно открываются, как сообщники или одобрители злодейской партии, уцелевший остаток после поражения государственных преступников, какими свежими и ветвистыми лаврами украшали свои двери, какими высокими и блестящими лампами освещали вестибулы, какими изящными и роскошными подушками наполняли форум не для того, чтобы праздновать общественные радости, но для того, чтобы в торжество, чуждое своему сердцу, облечь желания собственного сердца и чтобы инавгурировать образ своей собственной надежды, причем они в сердце изменяли имя императора? Такие же услуги оказывают и те, которые вопрошают о жизни императоров астрологов, гаруспиков, авгуров и магов, к знанию которых, как произошедшему от ангелов отпадших и запрещенному Богом, христиане не прибегают даже и по своим делам. Кому же нужно разузнавать о продолжении жизни императора, кроме того, кто делает что-либо против него или желает, или надеется и ожидает чего либо после него? Ибо о продолжении жизни родственников спрашивают не с таким намерением, с каким о продолжении жизни господ. Один характер имеет любознательность родственников, а другой - любознательность рабов.

36.

Если то верно, что врагами оказываются те, которые называются римлянами, то почему мы, которых считают врагами, исключаемся из числа римлян? Не можем ли и мы быть римлянами и быть врагами, так как врагами оказываются те, которые считались римлянами? Поэтому должное императорам почтение, уважение и верность состоит не в таких делах, которые могут совершать и враги для большего своего маскирования, но в таких, в которых Бог так же истинно открывается по отношению к императору, как необходимо Ему открываться по отношению ко всем людям. Конечно, и мы эти дела доброй души обязаны совершать не для одних только императоров. Мы никакого добра не совершаем под условием лиц, потому что мы ожидаем похвалы или награды не от человека, а от Бога, Требователя и Воздаятеля за безразличные (по отношению к лицам) благодеяния. Поэтому мы таковы же и к императорам, каковы к своим соседям. Ибо злое желание, злое дело, злое слово, злая мысль по отношению к кому бы то ни было нам одинаково воспрещаются. Все, что не дозволительно по отношению к императору, то не дозволительно и по отношению ко всякому другому человеку. Все, что не дозволительно ко всем, то тем более не дозволительно по отношению к тому самому, который столь велик по милости Бога.

37.

Если нам повелевается, как я сказал выше, любить врагов своих, то кого нам ненавидеть? Равным образом если нам воспрещается воздавать оскорблением за оскорбление, чтобы самим не быть оскорбителями, то кого мы можем оскорблять? Об этом вы сами можете знать. Ибо сколько раз вы свирепствовали против христиан то по собственному желанию, то из повиновения законам? Сколько раз враждебная к нам чернь, даже миновав вас, нападала на нас камнями и огнем по собственному произволу? В самые неистовства вакханальские не щадят христиан даже мертвых, так как вытаскивают их из гробов, некоторых убежищ смерти, уже иными, уже не целыми, так как их рассекают и разрывают на части. Однако слышали ли вы когда-либо о нас, которых вы считаете за толпу заговорщиков, решившихся на смерть за свое дело, чтобы мы мстили вам за все это? А ведь одна ночь с немногими факелами могла бы щедро отмстить вам, если бы позволительно было у нас воздавать злом за зло. Но да отсутствует то, чтобы божественная секта защищалась человеческим огнем, или чтобы она скорбела о том страдании, которое служит к ее испытанию. Впрочем если бы мы захотели выставить и открытых врагов, не только тайных мстителей, то был ли бы у нас недостаток в числе и силе их? Мавры, маркоманны, сами парфяне и пограничные им народы многочисленнее ли тех, которые распространились по всей вселенной? Мы существуем со вчерашнего дня, и наполнили собою все ваши места: города, острова, крепости, муниципии, места собраний, самые лагери, трибы, декурии, дворец, сенат, форум. Одни только храмы ваши мы оставили вам. К какой открытой войне мы не были бы способны, на какую войну мы не были бы готовы, хотя бы и уступали вам в силе, - мы, которые так охотно дозволяем умерщвлять себя, если бы нашим учением не повелевалось нам скорее быть самим умерщвленными, чем умерщвлять других? Мы могли бы сразиться с вами и без оружия, и без бунта, отделясь от вас, как недовольные вами. Ибо если бы мы, составляя такое огромное число людей, удалились от вас на какой-либо отдаленный угол земли; то, конечно, потеря столь многих, каких бы то ни было, граждан не только была бы позором для вашего господства, но вместе с тем и наказанием. Без сомнения, вы ужаснулись бы при взгляде на свое одиночество, на остановку занятий, на какую-то неподвижность вселенной, как бы умершей. Вы постарались бы отыскивать тех, кем можно было бы управлять. У вас осталось бы более врагов, чем граждан. Но теперь вы имеете очень немного врагов благодаря огромному числу христиан, почти всех граждан. Вы желали бы почти всех граждан, христиан, считать врагами и называть их врагами скорее человеческого рода, чем человеческого заблуждения. Кто же вас освобождал бы от тех тайных и всегда расстраивающих души и здоровье ваше врагов? Я говорю о нападениях демонов, которых мы изгоняем из вас без награды, без платы. Нашему мщению достаточно было бы одного того, чтобы предоставить вас свободному господству нечистых духов. Но вы, не думая о вознаграждении нас за такую помощь, желаете считать нас не только тяжелым родом людей, но даже врагами. Да, мы враги, но не человеческого рода, а скорее человеческого заблуждения.

38.

Поэтому без всякого опасения должно считать секту нашу между дозволенными факциями, так как она ничего не делает такого, из-за чего, обыкновенно, страшатся недозволенных факций. Ибо, если я не ошибаюсь, причина воспрещения факций состоит в заботе об общественном спокойствии, чтобы государство не разделялось на партии, которые легко могут беспокоить комиции, сенат, курии, народные собрания и зрелища вследствие соревнования в занятиях, особенно теперь, когда люди начали считать продажное и наемное дело своего насилия ремеслом. Но мы, совершенно равнодушные к славе и почестям, не имеем никакой потребности в собраниях, и ничто нам так не чуждо, как политическая жизнь. Мы признаем одно всеобщее государство - мир. Равным образом мы отказываемся и от зрелищ ваших настолько, насколько я от источников их, которые, как мы знаем, заимствованы из суеверия, так как нам чуждо и то, из чего они составляются. Наша речь, наше зрение, наш слух ничего общего не имеют с безумием цирка, с безнравственностью театра, с жестокостью арены, с пустотою ксиста. Каким образом мы вредим вам, если мечтаем о других удовольствиях? Если наконец мы не хотим наслаждений, то в этом находится, конечно, наша потеря, а не ваша. Но мы отказываемся от того, что вам нравится. И вы не наслаждаетесь нашими наслаждениями. Эпикурейцам было дозволено полагать сущность удовольствия в спокойствии духа.

39.

Теперь я уж сам открою дела христианской факции, чтобы, отвергнув зло, показать добро. Мы тело (corpus) благодаря познанию религии, единству учения и союзу надежды. Мы сходимся и собираемся для того, чтобы окружить Бога общими молитвами, как бы войском, собранным в одно место. Эта сила приятна Богу. Мы молимся и за императоров, их министров и власти, за существование рода человеческого, за спокойствие государства и за замедление конца мира. Мы сходимся для чтения Божественного писания, если обстоятельства времени требуют предостеречь от чего-нибудь или напомнить о чем-нибудь. Чрез Священное Писание мы, конечно, питаем веру, возвышаем надежду, утверждаем дерзновение и укрепляем дисциплину правилами. Там происходят также увещания. наказания и божественный суд. И суд производится, конечно, с большою тщательностью, так как судьи, христиане, знают, что его видит Бог, и что он (суд) есть самое главное предрешение суда будущего для того, кто так согрешит, что удаляется от общения в молитве, в собрании и во всяком святом деле. Председательствуют люди честные и старейшие, приобретшие эту честь не деньгами, а общим одобрением, ибо на деньгах не основывается никакое дело Божие. Если и есть у нас некоторое подобие денежного ящика, то он набирается не из почетных сумм, как бы из сумм религии, взятой на откуп. В наш ящик каждый в первый день месяца или когда хочет, если только хочет и если только может, делает небольшое подаяние. Ибо к этому никто не принуждается, но каждый приносит добровольно. Это есть как бы залог любви. ибо деньги, собранные в этот ящик, тратятся не на пиры, не на попойки и не на неблагодарные харчевни, но на питание и погребение бедных, на мальчиков и девочек, лишившихся имущества и родителей, и на стариков уже домашних, также на потерпевших кораблекрушение, и, если кто-либо находится или в рудниках, или на островах, или под стражею, то и он делается воспитанником своего исповедания. Но за такие дела и особенно за дела любви некоторые поносят нас. Смотри, говорят, как они любят друг друга, ибо сами ненавидят друг друга, как они готовы друг за друга даже умереть, ибо сами готовы друг друга убить. Но и то, что мы называем друг друга братьями, вменяют нам в порицание, полагаю не по другому чему либо, как потому, что у самих их всякое наименование родства заподозрено в страсти. А мы братья и вам по праву природы, единой матери всех, хотя в вас мало человеческого, потому что вы злые братья. Но насколько справедливее и называются и считаются братьями те, которые познали единого Отца Бога, которые приняли одного Духа Святого,. которые от одного чрева неведения с ужасом достигли до одного света истины. Но может быть мы потому не считаемся законными братьями, что никакая трагедия не говорит о нашем братстве, или потому. что мы братья по имуществу, которое у вас почти прекращает братство. Мы, соединяясь духовно, имеем общее имущество. У нас все нераздельно, кроме жен. В этом только мы не допускаем общения, в чем одном только другие имеют общение. Они не только сами пользуются женами друзей, но и весьма равнодушно предлагают им своих жен. Полагаю, так они поступают, следуя примеру мудрейших и старейших, грека Сократа и римлянина Катона, которые делились с друзьями своими женами, взятыми в супружество для рождения детей и от других лиц. Я не знаю достоверно, делали ли они это против воли своей. Впрочем зачем им было заботиться о своем целомудрии, когда сами мужья их так легкомысленно дарили их. О пример мудрости афинской и строгости римской: философ и цензор - сводники! Итак, что удивительного, если такая любовь пирует? Поэтому вы и наши вечери (cenulas), обличая в великих злодеяниях, укоряете и в расточительности. Да, к нам относится изречение Диогена: мегаряне устраивают такие пиры, как будто намерены завтра умереть, а здания воздвигают такие, как будто никогда не намерены умереть. Но всякий соломинку легче видит в чужом глазе, чем бревно в своем. Воздух заражается от отрыжек стольких и триб, и курий, и декурий. Салиям, намеревающимся дать обед, необходим кредитор. Расходы на десятины Геркулеса и его обеды исчисляют табулярии. Для апатурий, дионисий, мистерий афинских объявляется выбор поваров? Дым, происходящий от приготовлений к Сераписову обеду, тревожит пожарную команду. Порицают же одну только столовую христиан. Вечеря (сена) наша свидетельствует о себе самым именем своим: она называется таким именем, каким греки называют любовь. Каких бы издержек наша вечеря ни стоила, но есть польза делать издержки во имя любви, так как мы на этой вечере помогаем всем бедным не потому, почему у вас паразиты стремятся к славе жертвовать своею свободою под условием насыщения чрева среди поношений, а потому, что Бог особенно печется о бедных. Если причина вечери почтенна, то об остальном судите по причине ее. Что же касается до обязанности религиозной, то она не допускает ничего низкого, ничего неумеренного. За стол садятся не прежде, чем выслушают молитву Божию. Едят столько, сколько нужно для утоления голода. Пьют столько, сколько требуется людям воздержным. Они так насыщаются, что помнят, что им должно молиться Богу ночью. Говорят так, что знают, что их слышит сам Бог. После омовения рук и зажжения светильников каждый вызывается на средину петь Богу, что может, из Священного Писания или от собственного сердца. Отсюда уж видно, как каждый пил. Молитвою также и заканчивается вечеря. С вечери расходятся не в шайки убийц, не в толпы бродяг, не для совершения разврата, но для той же заботы о скромности и умеренности, как такие люди, которые не столько ели, сколько учились. Такое собрание, конечно, по справедливости недозволительно, если оно одинаково с недозволительными собраниями. Оно по справедливости должно быть осуждено, если па него приносят жалобы потому же, почему жалуются на факции. Собираемся ли мы когда-нибудь на чью либо погибель? Мы и собравшиеся то же, что и разъединенные; мы и все то же, что и каждый в отдельности: мы никого не оскорбляем, никого не огорчаем. Когда сходятся люди честные, добрые, когда собираются люди благочестивые, целомудренные, то такое собрание должно назвать не факциею (скопищем), а куриею.

40.

Напротив имя факции должно давать тем, которые сговариваются ненавидеть людей добрых и честных, которые единогласно требуют крови людей невинных, прикрываясь для оправдания своей ненависти тем ложным мнением, что они, христиане, виновники всякого общественного бедствия, всякого народного несчастия Если Тибр вошел в стены, если Нил не разлился по полям, если небо не дало дождя, если произошло землетрясение, если случился голод или эпидемия; то тотчас кричат: христиан ко льву. Столь многих к одному? Спрашиваю вас: прежде Тиберия, то есть прежде пришествия Христа, сколь великие бедствия обрушились на землю и города? Мы читали, что острова Гиера, Анафа, Делос, Родос и Кос погибли с многими тысячами людей. И Платон рассказывает, что земля, большая Азии и Африки, была погружена Атлантическим океаном. Но и Коринфское море образовало землетрясение и сила волн дала имя Сицилии, отделив ее от Лукании. Конечно, все это не могло случиться без вреда жителям. А где были тогда, не говорю, презрители ваших богов, христиане, но самые боги ваши, когда потоп опустошил всю землю, или, как полагает Платон, только низменности? Самые города, в которых они родились и умерли, а также и те, которые они основали, свидетельствуют, что они (боги) появились после потопа. Если бы эти города появились не после этого бедствия, то они не существовали бы до сего дня. Иудейскую толпу из Египта еще не приняла Палестина, и родоначальник христианской секты еще не поселился там, когда пограничные ей города, Содом и Гоммору, попалил небесный огонь. Доселе страна та пахнет пожаром, и если каким-нибудь образом появляются там древесные плоды, то ими могут пользоваться только глаза, но никак не уста, потому что они (плоды) от прикосновения к ним обращаются в пепел. Также ни Этрурия, ни Кампания не жаловалась на христиан тогда, когда город Волсинии попалила молния, а город Помпеи истребила его огнедышащая гора. Еще никто не почитал истинного Бога в Риме, когда Ганнибал модием измерял свою победу при Каннах при помощи римских колец. Всех ваших богов все почитали, когда сеноны овладели самым Капитолием. И хорошо то, что когда какие-либо бедствия случались с городами, то и храмы подвергались таким же разорениям, как стены, потому что я отсюда имею право заключать, что они происходили не от богов, так как касались их самих. Род человеческий всегда заслуживал наказаний от Бога во-первых тем, что не исполнял своего долга по отношению к Нему, так как, уразумев Его отчасти, не только не искал Его, но даже измыслил себе других богов с тем, чтобы поклоняться им, - во-вторых тем, что, не ища Учителя невинности, Судии и Мздовоздоятеля виновности, он преисполнился всеми пороками и преступлениями. Но если бы нашел Его, то познавал бы Его. А если бы познавал, то почитал бы Его, и тогда Он был бы к нему скорее милостив, чем гневлив. Итак должно полагать, что и теперь гневается Тот же самый, Который гневался и всегда, прежде нежели появилось имя христиан. Так как род человеческий пользовался благами, появившимися прежде, чем он выдумал себе богов, то почему ему не полагать, что и бедствия происходят от Того, благ Которого он не чувствовал? Он виновен пред Тем, Кому неблагодарен. А впрочем если бы мы сравнили прежние бедствия с настоящими, то оказалось бы, что с тех пор, как мир принял от Бога христиан, они сделались легче. Ибо с того времени и невинность уменьшила неправды века и появились молитвенники Божии. Так, например, когда не бывает дождей и вследствие этого грозит голод, то вы, ежедневно сытые и постоянно готовые есть, потрудившись в банях, харчевнях и публичных домах, совершаете в честь Юпитера аквилиции, объявляете народу нудипедалии, ищете неба у Капитолия, ожидаете облаков с потолков, отвернувшись от самого Бога и от самого неба. А мы, иссохшие от постов, обессиленные от воздержания, удалившись от всякого удовольствия жизни, одевшись во вретище и осыпавшись пеплом, стучимся в небо, касаемся Бога; а когда испросим милость, то чтят Юпитера.

41.

Итак вы наносите вред человеческим делам, вы всегда навлекаете общественные бедствия, так как вы Бога презираете, а статуи почитаете. Ибо должно считать более вероятным, что гневается Тот, Которого презирают, а не те, которых почитают. Или они, конечно, весьма несправедливы, если из-за христиан наносят бедствия и своим почитателям, от которых они должны были бы удалить то, чего заслужили христиане. Это, вы говорите, можно отнести и к вашему Богу, так как и Сам Он допускает, что почитатели Его страдают из-за язычников. Узнайте наперед распоряжения Его, и тогда не будете так возражать. Ибо Кто раз навсегда назначил вечный суд после конца века, Тот прежде конца века не отделяет своих почитателей от непочитателей, что составляет условие суда. Теперь Он по отношению ко всему роду человеческому одинаково и милостив, и строг. Он хочет, чтобы и добро, и зло, было обще и для Его почитателей, и для Его непочитателей, чтобы все одинаково испытывали Его милость и строгость. Так как мы этому научены от Его Самого, то любим Его милость, боимся Его строгости, а вы напротив презираете то и другое. Поэтому все удары века сего нам служат в назидание, а вам - в наказание. Но мы ими нисколько не тяготимся во-первых потому, что нам ничего не нужно в этом мире, разве только то, как бы поскорее выйти из него, - во-вторых потому, что если случится какое либо бедствие, то оно приписывается вашим грехам. Хотя оно касается несколько и нас, так как мы живем вместе с вами; однако мы при этом скорее радуемся, так как познаем божественные предсказания, которые утверждают верность и истинность нашей надежды. Если же те, которых вы почитаете, посылают на вас все бедствия из-за нас, то зачем вы продолжаете почитать их, столь неблагодарных и столь несправедливых: они скорее должны были бы вам помогать и вас защищать во время бедствий христиан.

42.

Но нас обвиняют также и в другого рода преступлениях. Говорят, что мы бесполезны для торговых дел. Каким образом бесполезны для этих дел те люди, которые живут вместе с вами, которые пользуются одинаковою пищею, одинаковою одеждою, которые имеют одно и то же домашнее хозяйство и одни и те же житейские потребности? Ибо мы не брахманы и не гимнософисты индийцев, которые обитают в лесах и отрекаются от жизни. Мы помним, что мы обязаны благодарить Бога, Господа, Творца. Мы не презираем ничего, что Он сотворил. Мы только воздерживаемся, чтобы не пользоваться чрез меру и во зло. Поэтому мы живем в этом мире не без форума, не без базара, не без общественных бань, не без лавок, не без фабрик, не без харчевен, не без нундин ваших и не без прочих ваших коммерций. Мы с вами и плаваем, и отправляем военную службу, и занимаемся сельским хозяйством, и торгуем, публикуя о своих искусствах и работая для вашего пользования. Я не понимаю, каким образом мы кажемся бесполезными для торговых дел, с которыми и от которых мы живем. Но если я не участвую в твоих религиозных церемониях, то однако я и в этот день бываю человеком. Я не купаюсь на рассвете во время Сатурналий чтобы не потерять и ночи, и дня; однако я купаюсь в должное и здоровое время, потому что оно сохраняет мне и цвет и кровь. Окоченеть и сделаться бледным после омовения я могу и после смерти. Я не возлежу за столом публично во время Либералий, что делают, обыкновенно, осужденные на бой со зверьми, обедающие в последний раз; однако, где я возлежу в этот день за столом обедаю из ваших запасов. Я не покупаю венка для головы. Разве для тебя важно то, как я пользуюсь цветами, которые, ведь, все таки куплены. Я думаю, приятнее бывает, когда они свободны, не связаны и наклонены во все стороны. Но и когда они сплетены в венок, мы носом обоняем венок. Пусть знают это те, которые обоняют волосами. Мы не посещаем зрелищ, однако то, что там продается, я охотнее куплю в своих местах. Мы, конечно, не покупаем ладана, но если аравийцы жалуются на это, то савеи должны знать, что у них больше и дороже покупают товар их для погребения христиан, чем для воскурения богам. По крайней мере, вы говорите, доходы храмов ежедневно уменьшаются: многие ли теперь жертвуют в пользу храмов? Мы, конечно, не в состоянии оказывать помощь и людям, и богам вашим нищенствующим. Не думаем, чтобы помощь нужно оказывать кому либо другому, кроме того, кто просит ее. Пусть поэтому и Юпитер протянет руку, тогда и он получит, ибо наше милосердие иногда больше тратит по улицам, чем ваша религиозность в храмах. Но что касается до прочих пошлин, то за них должно благодарить христиан, так как они уплачивают их добросовестно. Мы не присвояем себе ничего чужого путем лжи. Если сосчитать, сколько теряет казна благодаря лжи и обману ваших показаний, то легко можно будет видеть, что подати в пользу храмов вознаграждаются с нашей стороны другими податями.

43.

Впрочем признаюсь, кто действительно не без основания может жаловаться на бесполезность христиан. Это прежде всего содержатели публичных домов, сводники, прелюбодеи, потом убийцы, составители ядов, маги, затем гаруспики, колдуны и астрологи. Но не приносить им никакой пользы значит приносит великую пользу. А впрочем какой бы ни был убыток вам от этой секты, он может вознаграждаться с некоторою лихвою. Сколько вы имеете, не говорю уж, таких, которые изгоняют из вас демонов, не говорю уж, таких, которые молят за вас истинного Бога, но таких, которых вы нисколько но можете опасаться.

44.

Но когда убивают столько нас, людей справедливых, когда умерщвляют столько нас, людей невинных, то такой великой и действительной потери государства никто не видит, на такое оскорбление права общественного никто не обращает внимания. За свидетельством этого я обращаюсь к вашим актам, так как вы ежедневно председательствуете для совершения суда над преступниками, так как вы произносите приговоры над ними, Вы исчисляете столько преступников по разным обвинительным таблицам. Кто там называется разбойником, кто - карманщиком, кто - святотатцем или кросмесником или грабителем купающихся, кто также и христианином? Когда христиане являются под своим именем, то кто из них таков, каковы столь многие преступники? Ваши всегда наполняют темницы, ваши издают стоны в рудниках, ваши всегда насыщают зверей, ваши всегда составляют стада тех преступников, которых откармливают мунерарии. Там нет ни одного христианина; а если есть, то потому только, что он христианин; или если он ест там по другой причине, то он уж не христианин.

45.

Итак мы одни только невинны. Что удивительного, если эго необходимо? Да, действительно необходимо. Невинности нас научил Бог, и мы знаем ее в совершенстве, так как она открыта Учителем совершенным, и мы верно храним ее, так как она заповедана нам таким Существом, Который есть Судия не презираемый. Вас же научил невинности человеческий ум и человеческая власть вам заповедала ее. Поэтому вы не имеете совершенного и возбуждающего к себе благоговение учения, могущего наставить вас истинной невинности. Мудрость человеческая настолько сильна показать то, в чем состоит добро, насколько авторитет в состоянии заставить делать его. Как та легко может заблуждаться, так этот легко может презираться. И в самом деле что лучше сказать: не убей, или учить: даже не гневайся? Что совершеннее - запретить прелюбодеяние плотское, или повелеть воздерживаться даже от духовного прелюбодеяния? Что возвышеннее запретить делать зло, или запретить говорить зло? Что похвальнее не наносить обид, или даже не отвечать на обиды обидами? Впрочем вы должны знать, что и самые ваши законы, научающие по-видимому невинности, заимствованы от божественного закона, как древнейшего. О времени жизни Моисея мы уже сказали. Но какой авторитет принадлежит человеческим законам, которые очень часто случается избегать человеку, так как большая часть преступлений его бывает неизвестна, а иногда и презирать, так как он нарушает их по собственной воле и по обстоятельствам? Возьмите во внимание также кратковременность всякого наказания, по крайней мере ни одно наказание не простирается за пределы смерти. Поэтому и Эпикур низко ценит всякое мучение и всякую болезнь, говоря, что то и другое заслуживает презрения, ибо продолжительные мучения и болезни бывают не велики (умеренны), а большие - не продолжительны. Напротив того, мы, зная, что Бог все видит, и что наказания Его вечны, одни только стараемся быть невинными. Мы вполне знаем и то, в чем состоит невинность, и то, что укрыться от очей Божиих нельзя, и то, что мучения будут не временные. а вечные. Мы боимся Того, Которого должен бояться и сам тот, который судит боящихся, мы боимся Бога, а не проконсула.

46.

Мы устояли, как я полагаю, против всех обвинений, которые требуют христианской крови, Мы показали, каковы мы а равно и то, чем мы можем доказать, что мы действительно таковы. Это, как сказано выше, можно доказать нашею религиею, древностью Священного писания, а также сознанием злых духов. Кто дерзнет обличать нас во лжи, пользуясь при этом не софистическими средствами, а теми же самыми, какими и мы? Но когда истина наша становится очевидною для каждого, тогда неверие, изобличаемое всем известным благом нашей секты, утверждает, что она во всяком случае не Богом учреждена, что она есть скорее какой либо особенный вид философских школ. Говорят: и философы тому же самому учат и то же самое проповедывают, чему учат и что проповедывают христиане, именно: невинность, справедливость, терпение, трезвость, стыдливость. Почему же тех, учение которых считается одинаковым с нашим учением, не равняют с нами и в других отношениях? Почему они имеют право безнаказанно проповедовать свое учение, а мы не имеем этого права? Или почему и их, как подобных нам, не принуждают к тому же самому, к чему и нас принуждают и за неисполнение чего нас подвергают пыткам? Ибо кто принуждает философа или приносить жертвы или клясться или носить зажженные свечи среди бела дня ради суетного величия. Напротив, они открыто ниспровергают ваших богов и порицают общественные верования в своих сочинениях, а вы хвалите их. Многие из них лают даже на императоров, а вы терпите это, и скорее бывает то, что они получают за это статуи и жалованье, чем осуждаются на съедение диким зверям. Но это справедливо, ибо философы не называются христианами. Имя философа не обращает демонов в бегство. Почему и обращать, когда философы считают демонов первыми после богов? Вот слова Сократа: если демон позволит. Хотя Сократ и знал отчасти истину, ибо он отрицал богов; однако уже пред смертью велел принести в жертву Эскулапу петуха, вероятно, для того, чтобы почтить отца его, потому что Аполлон объявил Сократа мудрейшим из всех людей. О несообразительный Аполлон! ты назвал мудрейшим того, кто отвергал бытие богов. Насколько истина возбуждает против себя ненависть, настолько терпит тот, кто стоит за нее (истину) и по совести охраняет ее. Кто же искажает ее и только по-видимому держится ее, тот приобретает себе расположение у преследователей ее. Если философы подражают истине на подобие мимиков и при этом искажают ее, чтобы достигнуть собственной славы, то христиане и ищут ее, как необходимую, и в точности сохраняют ее, так как заботятся о спасении своем. Поэтому мы не имеем сходства с философами ни в теоретическом отношении, ни в практическом. Ибо что Фалес, первый философ физической школы, сообщил верного о Боге спрашивавшему его неоднократно Крезу? Напрасно Фалес испрашивал себе отсрочек для более зрелого обсуждения. Любой христианский ремесленник и находит Бога, и показывает Его, и самым делом выражает то, что требуется по отношению к Нему, хотя Платон утверждает, что образователя вселенной трудно найти и, нашедши Его, трудно сообщить о Нем всем. Если мы сравним философов с христианами в отношении целомудрия, то что окажется? Я читаю часть приговора о Сократе: он признается растлителем юношей. А христианин не изменяет и женскому полу. Я знаю, что и Фрина похотствовала ради преступной страсти Диогена. Я слышу, что и некто Спевзипп, последователь Платона, погиб при совершении прелюбодеяния. Христианин рождается мужчиною только для одной своей жены. Демокрит, ослепивший себя самого, потому что не мог смотреть на женщин без вожделения и мучения, если не удовлетворял страсти своей, ясно доказал этим ослеплением свое невоздержание. Христианин и здоровыми глазами не видит в женщинах женщин: его душа слепа для страсти. Если бы я стал защищать христиан в отношении смирения, то вот Диоген грязными ногами топчет гордые перины Платона - одну гордость - другою. А христианин не горд и по отношению к бедному. Если бы я стал спорить об умеренности, то вот Пифагор домогается тирании у турийцев, а Зенон - у приенов. А христианин не домогается и эдильста. Если бы я хотел состязаться о терпении, то Ликург обрек себя на голодную смерть, потому что лакедемоняне исправили законы его. А христианин благодарит даже осужденный. Если бы я стал сравнивать христианина с философом по отношению к верности, то вот Анаксагор отказал своим гостям в закладе. А христианина даже сторонние называют верным. Спорить ли мне о человечности? Аристотель друга своего Гермия лишил места гнусным образом, а христианин не наносить вреда даже врагу своему. Тот же Аристотель гнусно льстил Александру, которым он должен был бы управлять, и Платон продал себя Дионисию ради желудка. Аристипп в пурпуре и под маской великой важности предавался роскоши; Гиппий был убит в то время, когда составлял козни для своего города. Но христианин никогда не старается льстить согражданам, хотя они обращаются с ним со всею жестокостью. Быть может, кто возразит нам, что некоторые и из наших отпадают от правильного учения. Поэтому мы перестаем считать их христианами, а вышеупомянутые философы, не смотря на такие свои дела, продолжают и носить то же имя, и почитаться за свою мудрость. Итак что же сходного между философом и христианином, учеником Греции и учеником неба, между домогающимся славы и ищущим спасения, между мудрецом на словах и мудрецом на деле, между строителем и разрушителем, между другом заблуждения и врагом его, между подделывателем истины и верным толкователем ее, между вором ее и стражем ее?

47.

Истина древнее всего, если я не ошибаюсь. Доказанная выше древность Священного писания содействует уверению в том, что оно было сокровищницею для всякой последующей мудрости. Если бы я не стеснялся объемов сочинения, то доказал бы и это. Кто из поэтов, кто из философов есть такой, который не черпал бы ничего из писаний пророков? Там и философы находили удовлетворение своему жаждущему духу. Поэтому только в том, что они почерпнули от нас, можно сравнивать нас с ними. Вследствие этого, как мне кажется, некоторые и воспрещали философию. Я разумею при этом жителей Фив, Спарты и Аргоса. Хотя философы обращались к нашим писаниям, однако они, как люди жадные до славы, о чем уже сказано выше, и до красноречия, изменяли по собственному произволу все то, что находили там, ибо они не верили настолько в божественность этих писаний, чтобы не дозволить изменять их, и не понимали их надлежащим образом, так как они тогда были покрыты облаком и были темны самим иудеям, которым они принадлежали. До и там, где истина была в простой одежде, человеческий ум, презревший веру, еще более делал изменений. Поэтому и то достоверное, которое философы нашли, сделали не достоверным. Лишь только они, нашедши Бога, стали рассуждать о Нем не так, как нашли Его, то заспорили и о Его свойствах, и о Его сущности, и о Его местопребывании. Одни утверждают, что Он бестелесен, а другие, что Он телесен: первое - платоники, а второе - стоики. Одни учили, что Он состоит из атомов, как Эпикур, а другие, что из чисел, как Пифагор, а третьи, что из огня, как Гераклит, По мнению платоников Он управляет миром, а по мнению эпикурейцев, Он празден и бездеятелен, и по отношению к человеческим делам как бы не существует. Стоики думают, что Од находится вне мира и миром движет извне, как горшечник своим колесом, а платоники, наоборот, что Он существует внутри мира, подобно кормчему, который находится на том корабле, которым правит. Точно также высказывают различные мнения и об этом мире: по одним он произошел, а по другим нет; одни полагают что он погибнет, а другие утверждают, что он будет существовать вечно. Не менее споров у них и о душе: одни считают ее божественною и вечною, а другие полагают, что есть конец ее бытия. Каждый сделал такие изменения, какие хотел. И не удивительно, если Ветхий Завет искажен умами философов. Даже и Новый Завет потомки философов, еретики, исказили своими мнениями ради философских доктрин, и из одной прямой дороги наделали много кривых и неудобопроходимых тропинок. Это я хочу наперед заметить, чтобы, если кому известно различие в христианской секте, не казалось, что христиан в этом отношении можно сравнивать с философами, и чтобы не осуждал он истину за разнообразие ее пониманий. Своим исказителям мы возражаем без всяких затруднений, что то есть правило истины, что произошло от Христа и передано Его спутниками, которые, очевидно, жили несколько раньше этих различных комментаторов. Все, что против истины, произошло от самой истины вследствие старания духов заблуждения подражать ей. Они виновники искажений христианского спасительного учения; ими пущены некоторые басни с тем, чтобы разрушить веру в истину путем сходства или добиться ее (веры) для себя. Ибо есть такие, которые думают, что не должно верить христианам, потому что не должно верить поэтам и философам, или что должно верить поэтам и философам; потому что не должно верить христианам. Поэтому, если мы проповедуем, что Бог некогда будет судить, то над нами смеются, ибо говорят, и поэты и философы возвещают о суде в подземном царстве. И если мы угрожаем геенною, которая есть вместилище тайного огня для подземного наказания, то над нами еще более смеются, ибо это подобно реке Пирифлегетону в царстве мертвых. И если мы говорим о рае, как месте блаженства, назначенном для принятия душ святых и отделенном от нашего шара некоторою стеною огненного пояса, то елисейские поля уже овладели такою верою. Но откуда, спрашиваю вас, произошло такое сходство у философов и поэтов, если не из наших священных книг, как древнейших? Но если это так, то наше учение тем более имеет право на веру, когда и копиям его верят. Если же учения философов и поэтов произошли от их собственных душ, то наши священные книги должны считаться копиями их, чему противоречит однако самое существо дела, ибо никогда тень не предшествует телу, а копия - оригиналу.

48.

Уж довольно об этом. Если какой-нибудь философ станет утверждать, что человек, как говорит Лаберий согласно учению Пифагора, делается из мула, а змея - из женщины, и для доказательства этого употребит все искусство диалектики и красноречия, то не вызовет ли он согласия с собою и не возбудит ли твердой решимости воздерживаться от мяса животных из опасения, как бы в этом мясе не сесть плоти какого либо своего предка? Но если христианин станет учить, что из человека снова сделается человек и именно из Гая - Гай, то народ закричит, что такого учителя не только не должно слушать, но должно даже побить камнями или по крайней мере не должно приходить к нему. Если есть какое либо основание к возвращению человеческих душ в тела, то почему они не могут возвратиться в те же самые тела, в которых были и прежде, ибо это действительно значит воскреснуть (restitui), снова сделаться тем, чем были прежде. Сами они не то, чем были прежде, потому что они не могут быть тем, чем не были, если не перестают быть тем, чем были. Если бы мы захотели рассуждать о том, кто в какого зверя должен преобразиться, то потребовалось бы много шуток и много праздного времени. Но будем говорить более о том, что касается нашей защиты. Мы проповедуем, что, конечно, гораздо благоразумнее верить, что человек произойдет из человека, какой угодно - из какого угодно, лишь бы человек из человека, чтобы та же самая натура души перешла в ту же самую натуру тела, хотя бы и не в тот же самый образ. Конечно, так как причина воскресения состоит в назначении суда, то необходимо должен явиться тот же самый человек, который и был, чтобы получить от Бога определение награды или наказания. И тела должны воскреснуть, потому что одна душа не может страдать без твердой материи, то есть, плоти, и потому что то, что души вообще должны переносить по суду Божию, они заслужили не без тел, в которых они все делали. Но каким образом, ты спрашиваешь, может явиться на суд разрушившаяся материя? Порассмотри себя самого, о человек, и поверишь этому. Вспомни, что ты был, прежде чем стал существовать. Конечно, ничто; ибо если бы ты был что либо, то ты помнили бы это. Поэтому ты, который был ничто, прежде чем стал существовать, обратившись в то же, то есть, ничто, когда перестанешь существовать, отчего по воле Того же самого Виновника, Который пожелал, чтобы ты был из ничего, снова не можешь появиться из ничего? Что нового случится с тобою? Ты когда-то не был, однако явился; также явился, когда тебя снова не будет. Объясни, если можешь, как ты явился, и тогда спрашивай, как ты явишься. А однако во всяком случае легче тебе сделаться тем, чем ты был некогда, потому что ты без труда некогда сделался тем, чем никогда не был. Думаю, быть может, сомневаются в силе Бога, создавшего такой мир из того, что не существовало, так сказать, из бездны пустоты и ничтожества, оживившего его духом, оживляющим все души, и открывшего самый пример человеческого воскресения во свидетельство вам. Свет, ежедневно исчезающий, снова появляется; точно также и тьма после своего исчезновения снова возвращается. Потухшие звезды снова испускают лучи. Времена там начинаются где оканчиваются. Плоды созревают и снова растут. Семена только такие дают обильный рост, которые сгнили. Все сохраняется погибая, и все восстановляется чрез погибель. Ты, человек - какое великое имя, если бы ты понимал себя хоть вследствие изречения Пифии, - господин всего того, что умирает и оживает, неужели умрешь для того, чтобы не восстать? Где бы ты ни прекратил свою жизнь, какая бы сила тебя ни истребила, ни поглотила, ни уничтожила, она возвратит тебя. Тому принадлежит и самое ничто, кому все (totum). Поэтому, вы говорите, должно всегда умирать и всегда воскресать. Если бы Владыка вселенной сделал такое определение, то тогда по необходимости, против води должны были бы подчиняться ему. Но Он теперь определил так, как возвестил. Тот разум, который образовал вселенную из противоположных субстанций - из пустого и плотного, из одушевленного и неодушевленного, из осязаемого и неосязаемого, из света и тьмы, из жизни и смерти, так распределил и устроил, что первый период существования мира, в котором мы живем, временен, а второй, которого мы ожидаем, вечен. Поэтому, когда наступит конец века и когда временная форма этого мира, распростертая пред вечностью на подобие завесы, изменится; тогда воскреснет весь человеческий род для получения того, чего заслужил в этом веке - хорошего или худого, и для определения того и другого на беспредельную вечность. Следовательно уже не будет ни новой смерти ни нового воскресения, но будем теми же, какие теперь, и не будем другими после того, именно: почитатели Бога, облеченные вечными телами, будут находиться пред лицом Его всегда, а непочитатели Его будут наказаны вечным огнем, который по своей натуре именно божественной будет несгораем. И философам известно различие между огнем тайным и явным или обыкновенным. Издавна одним огнем пользуются люди, а другой служит орудием божественного суда. Этот последний огонь или низводит с неба молнию или изрыгает пламя из земли чрез кратеры. Он не уничтожает того, что жжет, но по мере того, как истребляет, созидает. Поэтому горы всегда пылают, и тот, кого поражает небесная молния, остается невредим, так что его не обращает в пепел уже никакой огонь. И это может свидетельствовать об огне вечном и быть примером непрестанного суда, производящего наказание: горы горят и остаются целы. Что же преступники и враги Божии?

49.

Такое учение, когда мы проповедуем, считают предрассудком, а когда - философы и поэты, - наивысшим знанием и печатью гениальности. Они мудры, а мы глупы; они достойны чести, а мы - насмешек и даже более того - наказаний. Положим, что то учение, которое мы теперь защищаем, на самом деле есть предрассудок; но оно необходимо. Положим, что оно глупо; однако полезно, так как те, которые верят ему, вынуждаются делаться лучшими, боясь вечного огня и надеясь на вечное блаженство. Поэтому не следует называть ложным и считать глупым то, что способствует предвидеть истину. Ни под какими предлогом не позволительно осуждать то, что полезно. Итак вы заслуживаете обвинения в предрассудке, так как осуждаете то, что полезно. Поэтому учение наше не может быть глупо. Но если оно ложно и глупо, то однако никому не приносит вреда. Его, конечно, нужно было бы поставить в один ряд со многими другими учениями, за которые вы не подвергаете никакому штрафу, так как они пусты и легендарны, и за которые вы не обвиняете и не наказываете, так как они безвредны, Но и в таком случае его должно подвергать (если только должно) осмеянию, а не мечам, огням. крестам и зверям. Вследствие этой несправедливой жестокости не только невежественная толпа, но и некоторые из вас приходят в фанатизм, именно те, которые расположение черни снискивают путем несправедливости, и хвастаются этим. А как будто все то, что вы можете делать против нас, не от нашей воли зависит. Конечно, я христианин, если желаю этого. Следовательно, ты тогда только можешь осуждать меня, когда я пожелаю быть осужденным. Но если того, что можешь против меня, ты не можешь, если я не захочу; то уж то, что ты можешь, зависит от моей воли, а не от твоей власти. Поэтому и чернь напрасно считает своим триумфом наши мучения. Этот триумф, который она приписывает себе, скорее принадлежит нам, которые желают скорее подвергнуться осуждению, чем отпасть от Бога. Напротив, те, которые нас ненавидят, должны были бы скорее печалиться, чем радоваться, так как мы достигаем того, что избрали.

50.

Поэтому, вы говорите, зачем вы жалуетесь на то, что мы преследуем вас, если вы желаете страдать? Напротив, вы должны были бы благодарить тех, чрез которых переносите то, чего желаете. Да, мы хотим страдать; но так, как и воин хочет войны. Он переносит ее не с удовольствием, так как с нею связаны страх и опасность. Однако он и сражается всеми силами, и, побеждая, радуется в сражении, потому что приобретает славу и добычу, хотя жаловался на сражение. Наше сражение состоит в том, что мы вызываемся на суд, чтобы бороться за истину под страхом лишиться жизни. Удержание же тоги, за что боремся, составляет нашу победу. Эта победа имеет и славу - быть угодным Богу, и добычу - жить вечно. Но нас ведут на смерть, конечно, тогда, когда удерживаем то, за что боремся. Поэтому мы побеждаем, когда нас убивают; наконец мы уходим из мира, когда нас ведут на суд. Теперь вы можете называть нас сарментициями и семаксиями, потому что нас сжигают, привязав к дереву, разделенному пополам, и обложив кругом сучьями. Таков наружный вид нашей победы; таково наше почетное одеяние; на такой колеснице мы совершаем триумф. Поэтому мы не без основания не нравимся побежденным; поэтому нас считают людьми отчаянными и погибшими. Но эта отчаянность и эта погибель возносит у вас знамя мужества до дела славного и почетного. Муций охотно оставил свою правую руку на жаровне: о крепость духа! Эмпедокл отдал всего себя огню Этны: о сила воли! Известная основательница Карфагена с костром сочеталась вторым браком: о чудо целомудрия! Регул, чтобы не жить одному для пользы многих неприятелей, получил раны на всем теле: о муж храбрый и победитель в плену! Анаксарх, когда его насмерть били в ступе, говорил: бейте, бейте мех Анаксарха, ибо Анаксарха вы не бете: о мужество философа, шутившего даже и при такой своей кончине. И опускаю тех, которые, желая приобрести себе имя, убивали самих себя мечем или других каким-либо более легким способом, хотя вы хвалите и за такого рода страдания. Афинская гетера, утомив палача, выплевывает наконец свой откушенный язык в лицо тирана, чтобы не иметь возможности открыть заговорщиков, если бы она, вынужденная пытками, и решилась сделать это. Когда Зенон Элеец, будучи спрошен Дионисием о том, что доставляет человеку философия, ответил: презрение в смерти, и когда этот тиран повелел бить его плетьми; то он бесчувственный доказывал самым делом свои слова до самой смерти. Жестокие бичевания лакедемонян, совершавшиеся на глазах родственников, которые даже поощряли к ним, столько приносили чести терпящему дому, сколько проливали крови. О позволительная слава, потому что человеческая! Ей не приписывают ни пагубного предрассудка, ни отчаянного упорства, когда она презирает смерть и всякого рода мучения. Ей дозволено столько терпеть за отечество, за собственность, за власть, за дружбу, сколько не дозволено терпеть за Бога. И, кроме того, вы поставляете всем им статуи, делаете изображения с надписями и вырезаете на досках похвальные слова для всегдашнего памятования. Да, вы чрез монументы некоторым образом обеспечиваете мертвым воскресение, насколько то вы можете. А кто ожидает от Бога истинного воскресения, когда страдает, тот безумен. Но, добрые наместники, гораздо лучшие в глазах народа, если приносите ему в жертву христиан, делайте это, распинайте нас на крестах, подвергайте пыткам, осуждайте, истребляйте. Ваша несправедливость доказывает нашу невинность. Поэтому Бог допускает переносить нам все это. Еще недавно вы открыто признали, что у нас нарушение целомудрия считается тяжелее всякого другого наказания и всякого рода смерти, ибо вы приговорили христианку к отдаче в публичный дом, а не на растерзание льву. Но никакая изысканная жестокость ваша не приносит вам успеха; она скорее располагает к секте нашей. Чем более вы истребляете нас, тем более мы умножаемся; кровь христиан есть семя. Многие и из ваших убеждают терпеливо переносить скорбь и смерть, как например; Цицерон в Тускуланах, Сенека - в Фортуитах, Диоген, Пиррон, Каллиник; однако они не находят себе столько учеников, сколько христиане, ибо те учат словами, а эти - делами. Самое упрямство, за которое вы осуждаете, есть учительница. Ибо кто, видя его, не постарается поразмыслить, в чем тут дело. Кто не приходит к нам, лишь только поразмыслит? Кто не пожелает страдать, лишь только придет, чтобы получить вполне милость Божию, чтобы через кровь свою приобрести прощение за свои грехи? Ибо все грехи отпускаются за это. Поэтому мы здесь же воздаем благодарность за ваши приговоры. Так как человеческое и божественное право находится в неприязненном отношении, то Бог прощает нас в то самое время, когда вы осуждаете.


К СКАПУЛЕ

Источник: Творения Кв. Септ. Флор. Тертуллиана. Часть1. Апологетические сочинения Тертуллиана. Киев: Тип. Акц. Об-ва "Петр Барский, в Киеве". 1910. с. 218-226.

Перевод: Н. Щеглова

OCR: Одесская богословская семинария

1.

Мы, действительно, и не боимся и не страшимся того, что претерпеваем от незнающих; так как мы, желая достигнуть того, что Бог обещает, и боясь терпеть то, чем Он угрожает жизни развращенной, вступили в эту секту, приняв, конечно, условие ее договора - вести эту битву, жертвуя своею жизнью. Поэтому мы сражаемся со всякою вашею жестокостью, выступая против нее даже добровольно, к радуемся более тогда, когда нас осуждают, чем тогда, когда нас оправдывают. Итак мы посылаем эту книжку, боясь не за себя, а за вас и всех врагов своих, не говоря уж о друзьях. Ибо учение наше повелевает нам любить даже врагов и молиться за тех, кто нас преследует, чтобы доброта наша была совершенною и чтобы составляла нашу собственность, а не принадлежала всем. Ведь любить друзей свойственно всем, а любить врагов - одним только христианам. Поэтому мы, и скорбя о вашем незнании, и сожалея о вашем заблуждении, и прозревая будущее, и видя, что знамения его ежедневно угрожают, должны решиться хотя этим способом заявить вам то, что вы не хотите открыто выслушать.

2.

Мы чтим единого Бога, Которого все вы знаете по природе, при молниях и громах Которого вы трепещете, при благодеяниях Которого вы радуетесь. А сами вы думаете, что есть другие боги, о которых мы знаем, что они демоны. Однако по человеческому праву и естественной власти каждый может почитать то, что он хочет, и богопочитание одного не приносит ни вреда, ни пользы другому. Поэтому богопочитанию (религии) не подобает вынуждать богопочитание, так как оно должно быть принято добровольно, а не путем насилия, так как и жертвы требуются от духа волящего. Поэтому хотя вы и принудили бы нас к жертвоприношению, однако этим ничего бы не даровали своим богам, ибо они не требуют жертв от тех, кто их не желает приносить, если только они не честолюбивы. Но Бог не честолюбив. К тому же Кто есть истинный Бог, Тот все свое одинаково дает как своим почитателям, так и не почитателям, и потому Он определил вечный суд для угодных Ему и неугодных. Однако нас, которых вы считаете святотатцами, вы никогда не поймали и при простой краже, не только что при ограблении храма. Все же грабители храмов и клянутся богами, и почитают богов, и не христиане, и однако изобличаются в святотатстве. Долго было бы говорить о том, какими другими способами все боги ваши и осмеиваются, и презираются самими почитателями своими, если бы я захотел это сделать. Нас обвиняют также и в оскорблении величества императора; однако никогда нельзя было найти христиан ни среди альбиниан, ни среди нигриан, ни среди кассиниан. Но те самые, которые даже накануне клялись гениями императоров, которые часто осуждали христиан, оказались врагами их. Христианин же не есть враг никакого человека, тем более императора, о котором он знает, что он поставлен его Богом, которого он должен и любить, и бояться, и почитать, и желать его благоденствия вместе с благоденствием всей Римской империи, пока будет существовать мир, ибо дотоле он будет существовать. Поэтому мы почитаем и императора так, как нам позволено, и как ему полезно, как человека, который выше всех после Бога, который получил от Бога все, что он есть, который ниже одного только Бога. Этого и сам он должен желать. Ибо Он больше всех потому, что ниже одного только истинного Бога. Он больше н самих богов, потому что и сами боги находятся в его власти, Поэтому мы и жертвы приносим за здоровье императора, но Богу своему, и в виде чистой молитвы, обращенной к Нему, как сам Он и повелевает. Ибо Бог, творец вселенной, не нуждается в каким-либо благовонии или какой либо крови. Это, конечно, пища демонов. Демонов же мы не только презираем, но и укрощаем, и ежедневно открываем их, и изгоняем из людей, как известно весьма многим. Итак мы больше молим за здоровье императора, прося его у Того, Который может даровать его. И вообще, что мы делаем, следуя учению о божественном терпении, это для вас может быть достаточно ясно, когда мы, составляя такую толпу людей, почти большую часть каждого города, живем тихо и скромно, когда мы более известны по одиночке, чем в массе, когда о нас знают не почему-либо другому, как потому, что мы покидаем прежние пороки. Да не будет того, чтобы мы с досадою переносили то, что терпеть мы желаем, или чтобы мы со воей стороны замышляли какое-либо мщение: его мы ожидаем от Бога.

3.

Впрочем, как мы выше сказали, нам необходимо скорбеть, потому что никакой город безнаказанно не совершит пролития нашей крови. Так было и в правление Гилариана, когда кричали о местах (de areis) наших погребений: areae non sint, да не будет кладбищ, areae ipsorum non fuerunt, и не было токов у них самих, так как они не сделали жатв. Но и дожди прошлого года о чем напомнили людям, это ясно. Они напомнили, конечно, о том, что и раньше был потоп за неверие и несправедливости рода человеческого. И чем угрожали огни, весьма недавно висевшие над стенами Карфагена в продолжение ночи, знают те, которые видели их. И на что указывали прежние громы, знают те, которые были глухи к ним, Все это - знамения грозного гнева Божия. Нам необходимо, насколько мы можем, и возвещать о нем, и предсказывать его, и молиться, чтобы он теперь был поместным. Конечно, в свое время узнают гнев всеобщий и последний те, которые знамения его толкуют иначе. Конечно, и прекращение солнечного света в Утическом округе было необыкновенны явлением, потому что солнце, стоя на своей высоте и в своем месте, не могло сделать это своим обыкновенным затмением. Впрочем вы имеете астрологов. Мы можем также сказать тебе и о кончине некоторых правителей, которые пред смертью своею сознались, что они согрешили в том, что мучили христиан. Вигеллий Сатурнин, который первый поднял здесь меч против нас, лишился зрения. Клавдий Луций Герминиан, когда, негодуя на то, что жена его перешла в эту секту, жестоко поступал с христианами в Каппадокии и когда, один только болея в своем дворце, заживо съедался червями, говорил: пусть никто не знает об этом, чтобы христиане не радовались и христианки не надеялись. Потом сознав свое заблуждение, так как он делал то, что некоторые благодаря пыткам отпадали от своей веры, умер почти христианином. Цецилий Капелла во время известной погибели Византии воскликнул: радуйтесь, христиане! Но и те, которые не понесли никакого наказания, придут для наказания в день божественного суда. И тебе мы желаем, чтобы тот удар, которому ты подвергся тотчас после того, как осудил Мавила Адруметского для зверей, служил для тебя единственным напоминанием, и теперь по этой причине произошло повреждение крови. Но помни об этом и на будущее время.

4.

Ты не наводишь на нас страха, так как мы тебя и не боимся. Но я желал бы, чтобы мы могли всех вас спасти, призывая вас не сражаться с Богом. Ты можешь и исполнять долг своей судебной власти и помнить о гуманности хоть потому, что и вы находитесь под мечем. Что, конечно, больше тебе повелевается, как не то, чтобы ты осуждал тех преступников, которые сознались, и чтобы подвергал пыткам тех, которые отрицаются? Поэтому вы видите, как вы сами поступаете против законов, принуждая отрекаться тех, которые сознались. Поэтому вы признаете нас невинными, не желая осуждать нас тотчас после нашего сознания. Если же вы стремитесь к умерщвлению нас, то вы истребляете невинность. А сколько правителей и очень строгих и очень жестоких оставляли без внимания эти дела. Таков был Цинций Север, который в Тисдре сам дал совет, как христианам отвечать, чтобы можно было их отпустить. Таков был Веспроний Кандид, который, чтобы успокоить граждан, отпустил христианина, как человека, могущего произвести мятеж. Таков был Аспер, который человека отпавшего тотчас после немногих мучений, не принудил приносить жертвы и заявил в присутствии адвокатов и судей, что он сожалеет о том, что попал в это дело. Также Пудент отпустил присланного к нему христианина, узнав из обвинения корыстность доноса. Разорвав обвинение, он сказал, что он согласно закону никого не будет слушать без обвинителя. Это все может быть тебе сообщено и должностными лицами и теми адвокатами, которые и сами пользуются благодеяниями их, хотя они говорят, что хотят. Ибо и чей-то писец, будучи одержим демоном, освободился от него, и чей-то родственник и раб тоже освободились от пего. И сколько людей знатных (я не говорю о простых людях) вылечивались или от демонов или от болезни? Даже сам Север, отец Антонина, помнил о христианах. Ибо он отыскал Прокула христианина, который назывался Торпационом, прокуратора Евходии, который некогда исцелял его маслом, и держал его в своем дворце до его смерти. Его весьма хорошо знал и Антонин, воспитанный на молоке христианском. Далее Север, зная, что и знатнейшие женщины и знатнейшие мужчины принадлежат к этой секте, не только не преследовал их, но даже дал им свидетельства и явно защищал их от народа, нападавшего на них. И Марк Аврелий во время германского похода получил дождь благодаря молитвам христианских воинов, обращенным к Богу, когда была сильная жажда. Когда засухи также не устранялись коленопреклонениями и поэтами нашими? Тогда и народ, взывая к Богу богов, Который один только может, воздал благодарность нашему Богу под именем Юпитера. Кроме этого мы не отказываемся от того, что дано нам под залог, мы не оскверняем ничьего брака, мы с любовью относимся к сиротам, мы нуждающимся помогаем, мы никому не платим злом за зло. Пусть видят это те, которые обманывают секту и от которых и сами мы отказываемся. Кто наконец приносит на нас жалобу под другим именем? За какое другое дело страдает христианин, кроме дела своей секты? А ведь в столь продолжительное время никто не доказал, что она преступник, что она жестока. За столь большую невинность, за столь большую честность, за справедливость, за целомудрие, за веру, за истину, за Бога живого нас сжигают, чему обыкновенно не подвергаются ни святотатцы, ни действительные общественные враги, ни преступники против императора. Ибо и теперь правитель Легиона и правитель Мавритании мучат за это имя, но только мечем, как и в начале было повелено наказывать за дела такого рода. Но большие сражения, большие и награды.

5.

Ваша жестокость - наша слава. Опасайся только, чтобы не оказалось, что тем самым, что мы претерпевал это, мы стремимся к тому только, чтобы доказать, что мы не боимся этого, а добровольно зовем это. Когда Аррий Антонин сильно преследовал в Азии, то все христиане этой страны явились к его трибуналу, составив из себя громадную силу. Тогда он, приказав немногих отвести, остальным сказал: жалкие люди! если вы хотите умереть, то у вас есть камни и веревки. Если бы угодно было нам сделать это и здесь, то что ты стал бы делать с столькими тысячами людей, с столькими мужчинами и женщинами, людьми всякого пола, всякого возраста, всякого состояния, если бы они явились к тебе? Сколько потребовалось бы огней, сколько мечей? Что стал бы претерпевать сам Карфаген, в котором ты должен был бы наказывать десятого, когда каждый узнал бы там своих родственников, своих товарищей, когда каждый, может быть, увидел бы там и мужей и женщин твоего сословия, и всяких знатных лиц и или родственников или друзей твоих? Поэтому щади себя, если не щадишь нас. Щади Карфаген, если не щадишь себя. Щади провинцию, в которой каждый сделался добычею воинов и врагов своих, когда узнали решение твое. Нет у нас никакого учителя, кроме единого Бога; Он находится пред тобою и не может скрыться; но ты ничего не можешь сделать Ему. Но те, которых ты считаешь своими учителями, - люди, и сами они некогда имеют умереть. Впрочем эта секта не уничтожится. Ты должен знать, что тогда более она увеличивается, когда, по-видимому, истребляется. Ибо во всяком, кто видит такое терпение, возбуждается недоумение, и всякий воспламеняется желанием узнать, в чем тут дело, и когда познает истину, то и сам тотчас последует за нею.


ОБ ИДОЛОПОКЛОНСТВЕ

Источник: Творения Тертуллиана, христианского писателя в конце второго и в начале третьего века. 2-е изд.: СПБ: Издание Кораблева и Сирякова, 1849. с. 115-148.

Перевод: Е. Карнеева

OCR: Одесская богословская семинария

I.

Величайшее злодеяние рода человеческого, злодеяние, заключающее в себе все другие злодеяния, злодеяние, составляющее причину осуждения человека, есть идолопоклонство. Хотя всякое преступление имеет собственное наименование и подвергается особому осуждению; но в преступлении идолопоклонства смешиваются все преступления вообще. Забудьте имена различных действий виновности: рассмотрите одни только происшествия. Кто идолопоклонник, тот убийца. Кого он убил, спросите вы? Если мы делает что-либо для славы: то он в сем случае умерщвляет не врага, не постороннего пришельца, но самого себя. Какими средствами? Своим заблуждением. Каким оружием? Своими грехами пред Богом. Сколько ран получает? Столько, сколько производит дел идолопоклонства. Пусть тот отвергает, что идолопоклонство не убийство, кто смеет отвергать, что чрез него не губит он души своей. Прелюбодеяние и срамота живут в нем, потому что кто служит ложным богам, тот разрушает насильственно истину; а всякое насилие есть прелюбодеяние: он погряз в срамоте, потому что, принося жертвы нечистым духам, не может не оскверняться. Посему-то священное Писание, хуля идолопоклонство, всегда именует его срамным. - Кто преступен в воровстве? Тот, кто похищает чужое добро, или, будучи кому что должен, не возвращает того; а потому воровство считается между людьми за великое преступление. Идолопоклонство не иное что есть, как кража у Бога: оно отказывается от должных Ему почестей, и, воздавая их другому, к оскорблению прибавляет обман. Если же воровство, равно как прелюбодеяние и срамота, причиняют смерть: то этого довольно, чтоб обвинить идолопоклонство в грехе человекоубийства. - После сих смертных грехов, столь пагубных для спасения, есть множество других, которым приписывают различные имена, и которые не в совокупности со всеми своими условиями находятся в грехе идолопоклонства. Он заключает в себе всякого рода похотения настоящего века, потому что достоинство язычества было бы ничтожно без пышности и суетного великолепия богослужения его. Он заключает в себе всевозможные нечистые пожелания и упоения, потому что торжества служат только предлогом к удовлетворению самых грубых услаждений. Он заключает в себе явную несправедливость, потому что ничто столько не несправедливо, как учение, не признающее Виновника всякой справедливости. Он заключает в себе ложь, потому что все его учение ложно. Все преступления оскорбляют Бога; но все то, что Его ни оскорбляет, должно приписано быть демонам и нечистым духам, которых представляют идолы. Итак кто грешит, тот участвует в идолопоклонстве, потому что делает то, что свойственно идолопоклонникам.

II.

Но оставим преступления при их наименованиях и особых атрибутах: рассмотрим идолопоклонство в самом себе. Великое злодеяние пред Богом составляет этот обильный источник преступлений, разделяющийся на столько ветвей, подразделяющийся на столько жил, что устранив даже главнейшие последствия, мы находим объем его еще столь обширным, что должны трепетать, не ошибаемся ли на счет его пределов. Идолопоклонство умеет прятаться, притворяться тысячью способов, чтобы только совратить с пути служителей Божиих. Большая часть людей полагают, что тот только идолопоклонник, кто ходит в храмы для курения фимиама, кто приносит там жертвы и делает возлияния, или кто сам жрец. Это то же, как если бы кто вздумал утверждать, что прелюбодеяние состоит единственно в поцелуях, объятиях и плотском соитии, или что убийство там только бывает, где проливается кровь и причиняется смерть. Но нам известно, какой обширный смысл дает Бог подобным действиям, когда именует прелюбодеям всякого, предающегося похоти, дозволяющего себе нескромные взгляды или сладострастные пожелания, когда говорит, что тот не безвинен в убийстве, кто клянет или ругает ближнего, кто гневается, и кто не оказывает любви брату своему. Потому-то св. Иоанн Богослов и говорит нам: Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца (1 Ин. 3,15). Злоба диавола не была бы столь глубока, и преподанная нам от Бога наука противостоять козням демона, не была бы столь важна, если бы мы долженствовали быть судимы по тем только преступлениям, которые люди осуждают и наказывают. Каким образом правда ваша могла бы превзойти правду книжников и фарисеев, если бы мы не знали греха, противоположного сей добродетели, греха неправды? А как идолопоклонство есть источник всякой неправды: то нам необходимо нужно запастись всяким оружием против великости и обширности идолопоклонства, которое, как известно, простирается не на одни наружные дела.

III.

В старину не было идолов. Прежде нежели явились в мире делатели или фабриканты сих чудовищ, храмы были пусты и стены священных зданий обнажены, как-то можно видеть и доныне в известных развалинах глубокой древности. Но идолопоклонство существовало: не имело оно имени, а самая вещь была. В наши даже времена можно идолопоклонствовать, не учащая храмов и не имея у себя идолов. Но когда диавол ввел в мир фабрикантов статуй, изображений и всякого рода призраков: то сия язва рода человеческого получила тело и имя, заимствованное от идолов. Таким образом, можно считать источником идолопоклонства всякое искусство, производящее идола, какого бы то рода ни было. Нет нужды, выходит ли изображение из рук скульптора, гравера или швеи, составлено ли оно из гипса, красок, камня, бронзы, серебра или тканей. И как, идолопоклонствовать можно даже и без идолов: то, когда изображение уже существует, о чем тут хлопотать, какого оно рода и формы, и из какого материала сделано? Следовательно, не надобно полагать, чтоб идолами надлежало именовать единственно статуи, сделанные по образу человеческому. Чтобы быть вразумительнее, мы прибегнем к этимологии: (???) значит по-гречески форма, образ; (???) есть уменьшительное, подобно как из формы составили мы формулу (по латыни). А потому всякую форму или формулу, то есть, всякое изображение большое или малое, надобно называть идолом. Стало быть, всякий труд, всякая услуга в пользу идола, есть служение ему, есть идолопоклонство. Стало быть, и всякой фабрикант, делающий сего рода изображения, участвует во грехе идолопоклонства, разве бы кто вздумал утверждать, что Израильтяне не были идолопоклонниками потому только, что сделали себе изображение тельца, а не человека.

IV.

Бог равно запрещает и делать идолов и покланяться им. Изображение или кумир делается для того, чтобы покланяться ему. Надлежит запрещать делать его потому собственно, что не дозволено воздавать ему богослужения. Вот почему для искоренения идолопоклонства в божественном писании сказано: не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли (Исх. 20,4). Закон сей совершенно воспретил служителям Божиим производить подобные искусства. В самые древние времена мира седьмой от Адама Енох пророчествовал о сих искусствах, говоря: се, идет Господь со тьмами святых Ангелов Своих - сотворить суд над всеми и обличить всех между ними нечестивых во всех делах, которые произвело их нечестие (Иуд. 1,14 и 15).Человек в заблуждении своем преклоняет колена перед всем, исключая Сотворившего все. Ремесленник, сделавший какой либо кумир или изображение, должен по-видимому ответствовать за всякое зло, причиняемое идолопоклонством. Пророк Исаия говорит: и наполнилась земля его идолами: они поклоняются делу рук своих, тому, что сделали персты их (2,8). Царь Давид, объяснив, что все идолы суть творение рук человеческих, в заключение восклицает: подобны им да будут делающие их и все, надеющиеся на них (Пс. 113,16). Что остается мне тут еще прибавить? Все священное Писание свидетельствует, что Бог решительно осудил и проклял не только покланяюшихся идолам, но и делателей их.

V.

Вникнем, однако ж, еще несколько в различные предлоги, представляемые в оправдание свое сими художниками, которых по-настоящему не следовало бы принимать в недра церкви Божией. Обыкновенная их отговорка состоит в том, что иначе им жить нечем. Но что общего между Богом и тобою, когда ты хочешь жить по своей, а не по Его воле? Иные осмеливаются даже ссылаться на Апостольское предписание: Каждый оставайся в том звании, в котором призван (1 Кор. 7,20). Толкуя таким образом св. Писание, вышло бы, что каждый может пребывать и во грехе, в котором призван. Мы все находились во грехе, и Христос снизошел к нам для того, чтоб избавить нас от него. Другие основываются на том, что Он Сам подал нам пример питаться от труда рук Своих. Мне кажется, что держась буквально сего правила, и плуты и воры достают себе хлеб своими руками. Также и делатели фальшивой монеты работают конечно не ногами. Гаеры и плясуны равным образом действуют не только руками, но и всем телом своим. Неужели же допускать в общение с Церковью всех вообще трудящихся руками без разбора, несмотря на то, что иные работы Богом запрещены? Но против меня могут еще некоторые возразить; зачем же Моисей в пустыне сотворил змею медную? Ответствую. Изображения или кумиры, делаемые с особою и таинственною целью, составляют исключение из правила, но не уничтожают его. Впрочем, если мы станем опираться на это действие, чтоб извлечь из него довод против закона: то не впадем ли в тоже заблуждение, в каком находятся Маркиониты, приписывая подобно сим еретикам непостоянство всемогущему Богу и отвергая его неизменяемость под тем предлогом, якобы Он то повелевает, то запрещает одно и тоже? Мы лучше предположим, что сия медная змея, висевшая между небом и землею, была символом распятия на кресте Господа вашего, долженствовавшего избавить вас от разного рода змей, то есть, злых демонов, тогда как и самая форма ее представляла демона, имевшего претерпеть смерть. Или пускай кто-либо поученее меня представит другое о сем прообразе истолкование, имея в виду, как Апостол утверждает, что все это (то есть, происшествия ветхого завета) происходило с ними, как образы; а описано в наставление нам, достигшим последних дней (1 Кор. 10,11). Во всяком случае истинно то, что Бог, воспретивший общим Своим законом делать изображения или кумиры, Сам повелел по особому обстоятельству сотворить как бы один из кумиров, то есть, медную змею. Итак если ты хочешь последовать закону, то вот он: не сотвори кумира. Если же намерен опираться на медяную змею и возражать Моисею: то подобно ему для сделания кумира вопреки закона подожди, чтобы сам Бог дал тебе особое на то повеление.

VI.

Хотя бы Бог и не произнес столь ясного на сей счет приговора, хотя бы Дух Святый и не угрожал одинаково как поклоняющемуся идолам, так и делающему их: то один уже чин крещения нашего достаточен к убеждению нас в том, что все сии искусства противны вере. Отрицаемся ли мы сатаны и всех дел его, приготовляя заведомо идолов? Как мы можем сказать, что отвергаем их, живя не только ими, но и с ними? Отказываемся ли мы от облачений их, когда чрез них приобретаем себе одежду? Не признаешь ли ты и языком того, кого признаешь, так сказать, руками? Можешь ли разрушить словом то, что созидаешь делом? Можешь ли исповедывать веру в единого Бога, делая многих богов? - Но мы, говоришь ты, только делаем их, а не покланяемся им. - Как будто бы причина, препятствующая покланяться им, вместе с тем не запрещала и делать их. Оскорбление Бога тут одинаково. Я же скажу прямо, что ты им именно покланяешься, потому что они без тебя бы и не существовали. Ты возжигаешь им не огонь презренной жертвы, но огонь твоего гения; ты отдаешь им не жизнь какого-либо скота, но собственную твою душу; ты жертвуешь им своим дарованием, своим трудом; ты делаешь им возлияния потом лица твоего. Ты у ложных богов важнее жреца, потому что чрез тебя получают они жрецов. Труд твой составляет всю их славу. Ты думаешь, что делая их, им, не покланяешься; а они считают тебя своим поклонником, потому что ты приносишь им самую богатую, самую тучную жертву, жертву твоего спасения.

VII.

Ревностный к вере человек стал бы долгое время толковать о сем предмете. Не горько ли видеть, как христианин, оставляя на время идолов, приходит в вашу церковь; как он из мастерской демона является в дом Божий; как подымает к Создателю своему руки, недавно делавшие идолов, слагает пред Богом руки, оскверненные вне церкви осязанием их, простирает к телу Господню руки, созидающие тела демонов? Но не довольно того, что сего рода люди оскверняют святые дары, приемля их от других: они осмеливаются осквернять их даже раздачею от себя народу. Делатели кумиров допускаются к исполнению священнических обязанностей. Какое преступление! Иудеи однажды только простерли руки на Иисуса Христа; а сии люди раздирают тело Его ежедневно. Надлежало бы отрезать святотатственные их руки, дабы показать сим злочестивцам, суетно ли слово, произнесенное Спасителем: И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя (Мф. 5,30). Какие же руки более заслуживают быть усеченными, как не те, которые ежедневно навлекают соблазн на тело Христово.

VIII.

Есть много других ремесел, которые хотя и не занимаются собственно деланием идолов, но столько же не безвинны, потому что без них идолы ничего бы не значили. Какое кому дело, что именно ты строишь или украшаешь, воздвигаешь ли храм или жертвенник или даже молитвенный дом, вырабатываешь ли металлические полосы или приготовляешь идольские прикрасы или же делаешь для идолов только углубления (ниши)? Самый делатель идолов едва ли столько виновен, как доставляющий им высокое значение. Если искусства роскоши необходимы: то много есть других способов выполнять их, не нарушая закона и не делая идолов. Штукатур может класть и смазывать стены, чинить кровли, очищать водоемы, наводить карнизы и всячески украшать дома, исключая приготовления кумиров и призраков. Живописец, скульптор или ваятель, могут производить разные принадлежащие к их искусствам веши, не столько затруднительные, как делание изображений или идолов. Рисовальщик столько же легко может нарисовать капитель колонны, как и фигуру кумира; делающими из липового дерева бога Марса, без затруднения может сделать шкаф. Нет искусства, которому бы другое искусство не было отцом или матерью; все ремесла соприкасаются друг другу; ветвей их столько же, как желаний у человека. - Но, скажете вы, тут дело идет о наших барышах, о плате за труды наши. - Вы правы; однако ж если бы вы стали продавать свои изделия дешевле, то продавали бы их чаще, и приобретали тоже самое. Сколько стен требуется для идолов, сколько храмов строится? Без сомнения, не много. Гораздо более надобности в домах, банях, гостиницах. Ежедневно нужно золотить башмаки и полусапожки, тогда как Меркурий и Серапис не каждый день золотятся. Пусть роскошь и тщеславие частных людей доставляют содержание артистам и ремесленникам: страсти сии обширнее суеверия. Роскошь купит у вас больше венцев, нежели языческие праздники. Тщеславие потребует от вас больше чаш и блюд, нежели служение ложным богам. Таким образом, артисты и ремесленники, будучи нами убеждены не делать не только идолов, но и ничего, к их служению относящегося, и признавая вместе с нами, что многие предметы могут употреблены быть с одинаковой выгодой как для людей так и для идолов, должны вывести заключение, что им крепко остерегаться надобно продавать какую-либо вещь заведомо для обращения на служение кумирам. Если же мы станем производить продажу без такой осторожности; то не будем взяты от заразы идолопоклонства, потому что труд свой обращать будем как бы нарочно на служение демонам.

IX.

Между различными людскими занятиями нельзя не заметить некоторых искусств или профессии, благоприятствующих идолопоклонству. Так, например, хотя бы мне и не следовало говорить об астрологах; но как один из них, принявший веру христианскую в недавнем времени, вздумал оправдывать себя в том, что продолжает упражняться в сей науке: то я намерен на сей счет сказать здесь несколько слов. Я не скажу, чтобы помещать имена ложных богов в небе, приписывать им, так сказать, всемогущество, и отклонять людей приносить молитвы Богу, уверяя их, что их судьба неизменно определена звездами, собственно значило тоже, что покланяться ложным богам; но утверждаю, что астрологи уподобляются в сем случае падшим оным ангелам, удалившимся от Бога для обольщения рода человеческого, и преданным проклятию от Бога. - Удивительно, как отблески премудрости Божией отражаются в самой человеческой мудрости! Астрологи изгнаны из Римской империи со всеми своими служителями. Им воспрещен вход в Рим и во всю Италию, подобно как надеющимся на них воспрещен приступ к небу. Участь учителей и учеников их есть ссылка и заточение. - Маги и астрологи пришли к нам с востока. Нам известно, какое отношение магия имеет к астрологии. Правда, что испытатели звезд первые возвестили о рождестве Иисуса Христа, и первые принесли Ему дары; чем самым, по моему мнению, привлекли они к себе и благоволение Его. Но что ж в том? Разве чрез сие должна благоприятствуема быть религия магов и астрологов? Нет! Ныне всякое учение происходит от единого Иисуса Христа: оно нам указывает и предвещает звезду Христову, а не звезду Марса, Сатурна и прочих мнимых богов.

Магия терпима была только до появления Евангелия, на тот конец, чтобы со времени Рождества Христова никто уже не дерзал исчислять дни человека по течению звезд. Ливан, смирна и злато, принесенные магами в дар Иисусу младенцу, означали как бы последний предел всякого рода изысканий и временной славы, долженствующих сосредоточиться в едином Христе. Для сего без сомнения Бог ниспослал магам и сон, предвозвестивший им возвратиться в страну свою иным путем, дабы Ирод не мог их преследовать (Мф. 2,12). Тут иной путь по нашему разумению не иное что, как добрый путь и истинное учение; а потому-то и прияли они весть от Бога держаться именно сего пути. Что касается до другого рода магии, открывавшейся в чудесах, и боровшейся с могуществом Моисея: то и сей род ее равным образом терпим был Богом до появления Евангелия. Мы видим, что с того времени Симон волхв, хотя уже и обратившийся в христианство, оставался однако ж под влиянием обманчивого своего учения, до того, что для увеличения магической своей власти хотел купить силу раздавать дары Духа Святого посредством возложения рук; но Апостолы за то прокляли его и исключили от общения с верными. Был также и другой волхв, противившийся Апостолам в присутствии Проконсула Сервия Павла; но он от них поражен был слепотою. Вот каким наказаниям, по моему мнению, подвергались бы и все астрологи, когда бы впали Апостолам в руки. Если магия была наказана, то и астрология, составляющая часть ее, не избегла бы той же участи: та и другая подлежат одному осуждению. Итак со времени появления Евангелия, всякого рода софисты, астрологи, обаятели, маги, волхвователи должны неминуемо предаваемы быть примерной казни. Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие (1Кор. 1,20)? Ты не ведал, астролог, что сделаешься христианином; но если бы и знал о том, то искусство твое ни к чему тебе не послужит. Что оно приводит к крайней опасности, тому могла бы тебя научить самая наука твоя, предвещающая будто бы величайшие изменения в мире. Но тут нет ни особой науки, ни ведения будущности. Кто употребляет во зло небеса царством или компасом своим, тот не может и не должен надеяться получить царствие небесное.

X.

Обратимся к школьным учителям и к прочим профессорам словесности. При настоящем положении дел нельзя почти сомневаться, чтоб они не были близки к идолопоклонству. Во-первых они поставляют за первый долг свой рассказывать о языческих богах, их именах, их генеалогии, объяснять басни, изукрасившие их историю, припоминать непрестанно празднества и торжества язычников. Какой школьный учитель в состоянии назначить себе в марте месяце вакации в честь ІІаллады, не имея полного календаря о ложных богах? Первые деньги, полученные им от учеников, он должен посвящать Минерве, так что хотя и не преклоняет колен своих перед идолом ее, но служит ей как бы жрецом. Не следует ли после сего удаляться от него, как от идолопоклонника? Думаете ли вы, что он, не именуя идола сего и не поклоняясь ему, менее оскверняет себя, приобретая себе таким учением хлеб? После того он обязан праздновать минервалии и сатурналии, подобно самым подлым рабам; получать подарки; отправлять годовое торжество величия Рима; торжествовать вакханалии зимнего поворота солнца; требовать даров от своих родственниц, выходящих замуж; украшать классы свои цветочными гирляндами. Во время вакаций и в день рождения учителя жрицы и Эдили приносят жертвы в честь школ. Все сии сатанинские увеселения производятся при стечении множества народа. Если вы полагаете, что это прилично школьному учителю: то почему не могло бы то прилично быть и всякому христианину? Знаю, что вы скажете: "если служителю Божию не позволено заниматься словесностью, то не должно позволять ему и изучать ее. Как же тогда учиться наукам, как мыслить и действовать, между тем как воспитание есть ключ жизни? Без светских наук не могло бы быть и наук религиозных". Посмотрим, чего действительно требует изучение словесности, что тут необходимо, и что не должно быть допущено. Я нахожу, что христианину ныне свойственнее изучать словесность, нежели учить ей других. Метода профессора отлична от методы ученика. Когда верующий учит литературе, наполненной учением о ложных богах, то он, объясняя ее, должен хвалить ее, одобрять; приводя в пример басни, должен их утверждать; повествуя об истории богов, должен им благоприятствовать. Он именует их богами вопреки запрещения закона: не призови имени Бога твоего всуе. Таким образом, с самого начала уроков своих он свидетельствует уже о демонах. Можете ли вы не усомниться, чтобы тот, кто проповедует об идолах, не был заражен идолопоклонством? По моему мнению, верующему надобно, прежде всего, изучать истину, приобрести настоящую науку: тогда, а особливо, если давно уже позвал ее, он не примет за истину всего того, чему других обучать будет. Он станет верить только тому, чему научился первоначально, верить науке в религии божественной; все же прочее отвергнет с презрением. Он будет находиться в безопасности, подобно ученому мужу, приемлющему яд из рук невежды и остерегающемуся испить его. Он будет извиняться тем, что иные учить не может. Впрочем, гораздо легче воздержаться учить, нежели учиться, так как и отсутствовать от школьных языческих празднеств гораздо удобнее ученику, нежели учителю.

XI.

Коснемся торговли, производящейся в настоящее время. Рассматривая разные преступления, мы не можем не признать источником всех зол сребролюбия, которое многих верующих подвергло гибели. Недаром св. Апостол Павел именует сребролюбие или лихоимство идолопоклонством и корнем всех зол (Кол. 3,5. 1 Тим. 6,10). Ложь есть орудие сребролюбия. Я не говорю уже о клятвопреступлении, потому что нам не позволено даже и клясться. Составляет ли торговля приличное занятие для служителя Божия? Отнявши сребролюбие, пекущееся только о приобретениях, едва ли вы найдете затем какие предлоги к торговле. Но положим, что есть возможность приобретать законным образом, и производить торговлю, изъятую от сребролюбия и лжи. Тем не менее я думаю, что торговля легко может впасть в грех идолопоклонства, потому что принадлежит к гению и душе сего последнего, принадлежит к ремеслу, пресыщающему демонов. Да и не первая ли она отрасль идолопоклонства? Товары, мастики и всякие благовония для того ли производятся, чтобы служить только медицине к пользованию больных или к погребению мертвых? Когда же пышные празднества жертвоприношений ложным богам составляют единственную цель ваших забот, опасностей, потерь, расчетов и других занятий: то станете ли вы отрицать, чтобы вы не были снабдителями и поставщиками вещей для идольских храмов? Против столь очевидного доказательства нет возражения. Подобные преступления так велики и требуют с нашей стороны таких предосторожностей, что мы всячески должны устранять себя от таковых грехов и удаляться от людей, их производящих. Кто делает зло, того орудием быть мне не приходится. Я не обязан помогать другому в том, что мне не позволено. Это очевидно в другом не менее важном случае. Мне запрещено сладострастие: я не должен ни одобрять, ни терпеть его в других. Если я лично удаляюсь от домов распутства: то из того познаю, что мне не следует обращать их ни в свою пользу, ни в пользу других. Но вот еще ближайшая аналогия. Если бы человек, поставляющий жертвы для богов, сделался христианином: позволите ли вы ему продолжать свое ремесло? И если он, будучи уже христианином, покусится на то: оставите ли вы его в недрах церкви? Без сомнения нет, если даже обратите внимание и на торгующих благовониями. Не все ли равно, что одним досталась в удел поставка крови, а другим поставка благовоний? Когда прежде, нежели идолы явились в мире, идолопоклонство в грубом виде имело уже свое богослужение курением фимиама; когда и в наши времена оно может выполняться без идолов одним жжением благовоний: то конечно виновнейшим оказывается тут продавец их, потому что товары его нужнее для идолопоклонства, нежели самые идолы. Мы ссылаемся на собственную его совесть. Христианин, производящий сию торговлю, идучи мимо храма, плюнет ли на жертвенники, где курятся его благовония? С каким челом осмелится он приступить к потушению на них огня? Как решится заклясть своих питомцев, которым отводит для помещения собственный свой дом? Подобный человек, изгнавши диавола, не может иметь спокойной совести. Он победит не врага, но снисходительного друга, который ему повинуется из признательности к вседневным его благодеяниям. Итак никакое искусство, никакое звание, никакое торговое дело, споспешествующее к деланию кумиров и к утверждению их владычества, не изъяты от обвинения в идолопоклонстве. Мы не можем не сознаться, что идолопоклонство не иное что есть, как служение идолам, или оказание им услуг.

XII.

Что за предлог по принятии христианской веры отговариваться потребностями жизни, и жаловаться, что нечем жить? На такую отговорку я мог бы коротко и просто отвечать: ты говоришь про то слишком поздно. Прежде, нежели ты сделался христианином, надлежало бы тебе о том размыслить, подобно искусному архитектору, делающему смету сообразно с своими средствами прежде начатия здания, дабы не иметь после стыда оставить его построенным до половины. Теперь же у тебя есть заповеди Господни, есть образцы, отъемлющие у тебя всякой предлог. О чем ты говоришь? Я буду беден; но Господь отвечает: блаженны нищие (Мф. 5,3). - У меня не будет пищи; но в законе сказано: не заботьтесь, что вам есть и что вам пить (Мф. 6,25). - Нет одежды: посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут (Мат. 6,28). - Мне нужны деньги: все что имеешь, продай и раздай нищим (Лук. 18,22). - Мне надобно устроить детей и подумать о потомстве:

никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия. (Лк. 9,62). - Но я в мире имел известное звание: никто не может служить двум господам (Мат. 4. 24). - Если ты хочешь быть учеником Христовым: то возьми крест твой, и следуй за Ним (Мат. 16,24), то есть, переноси бедность, страдания и самое тело твое, которое также есть род креста. Жену, детей, родственников, ты все можешь оставить для Бога. Отец твой, мать твоя, жена, дети станут убеждать тебя не оставлять твоего состояния, звания, торговли. Но не повелено ли нам именно оставлять семейство и все дела для последование Господу? Когда Иаков и Иоанн были позваны Господом нашим, они оставили и корабль и мрежи и отца своего (Мф. 4,22); когда Господь воззвал Матфея, он тотчас сошел с мытницы своей, и последовал Ему (Мф. 9,9). Никто из избранных Богом мужей ее отвечал: мне нечем жить. Вера не боится голода, зная, что из любви к Богу надобно презирать голод, как и всякую другую смерть. Она привыкла не беспокоиться не только о пищи, но и о самой жизни. Но много ли таких, которые действуют прямо по вере? Однако ж что трудно для человека, то легко для Бога.

XIII.

При всем том мы должны надеяться, во всяком случае, на милосердие Божие, и молить Его непрестанно, чтобы нужды наши не сблизили вас с пределами идолопоклонства. Станем паче всего удаляться от испарений сей заразы не только в тех вещах, о которых мы пред сим говорили, но и во всех оттенках человеческого суеверия, во всяком роде богослужения, воздаваемого богам, мертвецам, царям. Все это принадлежит духам нечистым, обряды ли то, или жертвоприношения, или же зрелища. Что мне говорить о жертвах и приносителях их? О зрелищах рассуждаю я в другом моем сочинении. Остается сказать нечто на счет языческих празднеств и торжеств, при которых позволяем мы себе присутствовать или из удовольствия или от страха, и чрез то действуем в противность нашей религии, приобщаясь идолопоклонству с язычниками. Рассмотрим, должен ли служитель Божий входить, таким образом, в сношение с неверными, изменяя свою одежду и образ жизни, и участвуя в публичных увеселениях. Радуитесь с радующимися, плачьте с плачущими (Рим. 12,15): вот что говорит Апостол, увещевая братьев к миру и согласию. Но это еще не доказывает, чтобы могло быть что-либо общее между светом и истиною, между жизнью и смертью. Иначе мы забудем, что в Евангелии сказано: мир возрадуется, вы же возрыдаете (Ин. 16,20). Если мы будем радоваться с миром: то предстоит опасность, чтобы с ним и не восплакали. Восплачем же лучше ныне, когда мир радуется, и некогда мы возрадуемся, когда мир плакать будет. Когда Лазарь снизошел в царство мертвых, то нашел себе покой на лоне Авраама, между тем как богач ввергнут был в печь огненную (Лк. 16,23): справедливое вознаграждение за злое и благое в сем мире. - В течении года назначаются известные дни для расплат, в которые иные получают свою плату, а другие тут же рассчитываются с своими должниками. Тогда-то говоришь ты, я получу то, что мне следует, или уплачу долги свои. Если языческие торжества и празднества происходят от суеверия: то зачем ты, будучи чужд сего последнего, участвуешь в них и к ним приноравливаешься, как будто бы ты обязан был именно в тот день уплатить то, что должен, или получить то, что тебе следует? Поступи в сем случае так, как бы ты желал, чтобы с тобою поступлено было. Если ты оскверняешь свою совесть из угождения другому: то забываешь, что ты христианин, и допускаешь себя искушать и увлекать; если же соблазняешь ближнего своего: то ты не христианин. Все подобные извороты не помогут тебе избегнуть осуждения. С этой и другой стороны ты виновен в том, что постыдился Бога твоего. Ибо кто постыдится Меня и Моих слов, того Сын Человеческий постыдится, когда приидет во славе Своей и Отца и святых Ангелов (Лк. 9,26).

XIV.

Есть, однако ж, люди, полагающие, что позволительно поступать так, как поступают язычники, во избежание хулы и порицания. Какого же собственно порицания должны мы остерегаться на самом деле? Того, чтобы никто из нас не подавал язычникам повода в хуле какими-либо обманами, несправедливостями, обидами или другими дурными делами, заслуживающими действительно и хулу от людей и строгое взыскание от Бога. Но когда при всяком упреке станем мы вопиять: "за тебя, Господи, имя наше посрамляется" в таком случае всякую хулу, всякое порицание, произносимые непрестанно против нас целым цирком, будем мы ставить себе в поругание. Перестанем быть христианами, и люди перестанут вас злословить. Не лучше ли же, чтоб они нас злословили, лишь бы мы только пребывали на добром пути и не отступали от него, лишь бы только подвергались мы испытанию, а не отвержению? О злословие, чадо мучительства! Ты свидетельствуешь и доказываешь, что я христианин, по твоей милости все меня ненавидят; во всякое зло, тобою на меня изрекаемое, обращается мне в хвалу, потому что ты можешь меня винить только в том, что я остаюсь верен Богу моему. Апостол говорит: Не подавайте соблазна ни Иудеям, ни Еллинам, ни церкви Божией, так, как и я угождаю всем во всем, ища не своей пользы, но пользы многих, чтобы они спаслись (1 Кор. 10,32-33). Чем же угождал он людям? Тем ли, что присутствовал на сатурналиях и празднествах Януса, или что оказывал скромность, терпение, мудрость, человеколюбие, всякую добродетель? Он еще говорит: для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых (1 Кор. 9,22). Неужели делался он идолопоклонником для идолопоклонников, язычником для язычников, миролюбцем для миролюбцев? - Но, говорите вы, тот же Апостол не запрещает иметь общение с идолопоклонниками, прелюбодеями и другими преступниками, потому, что это значило бы выйти из мира; следовательно он не совершенно устраняет всякую с ними связь; а как нам дозволяется жить с грешниками, то нельзя строго взыскивать, чтобы мы иногда и сами с нами не грешили. - Апостол позволяет нам свободно обращаться с людьми; но участвовать во грехе везде строго запрещено. Нам позволено жить вместе с язычниками, но не позволено умирать такою смертью, как они. Станем жить со всем светом, станем радоваться, что мы их братья по человечеству. Мы им во всем подобны по душе, но не по вере; живем в том же мире, но не разделяем их заблуждений. Если нам запрещено последовать языческим обрядам с язычниками: то коль паче должны мы воздерживаться от сих обрядов при наших братьях. Кто может извинить подобное преступление? Дух Святой не одобряет Иудейских праздников. Душа моя, говорит он, ненавидит суббот ваших и новомесячий ваших и праздников ваших (Ис. 1,14). Между тем, мы, отвергая совершенно Иудейские праздники, к которым однако ж Бог некогда благоволил, мы присутствуем на сатурналиях, при зимних торжествах, на празднествах Януса и Марса; меняемся подарками, составляем игрища, делаем угощения. Правду сказать, язычники гораздо нас основательнее. Они никогда никаких торжеств наших не отправляют, не празднуют ни воскресенья нашего, ни святой недели до четыредесятницы. Если бы они участвовали в сих праздниках, то имели бы общение с нами, и боялись бы казаться христианами. Мы напротив того нисколько не боимся, чтобы кто не счел нас язычниками. Если по легкомыслию вашему непременно уже нужны для вас праздники: то разве мало их у вас? У вас их более, чем у язычников. Языческие праздники происходят только один раз в год; а у вас воскресенье возобновляется через каждые семь дней. Пересчитайте все идолопоклоннические праздники в году, и вы увидите, что у них недостанет их для замена пятидесяти дней нашей пасхи.

XV.

Во время языческих торжеств, дома у христиан и двери у домов их отличаются теперь более, нежели у язычников, множеством светильников и лавровых венков. Что это значит? Если иллюминация сия делается для изображений или кумиров: то тут явное идолопоклонство; если же для людей: то вспомним, что всякое идолопоклонство начиналось с поклонения людям: язычники сами сознаются, что боги их были прежде люди. В идолопоклонстве осуждается собственно не тот или другой человек, но самое богослужение демонам. Отдайте Кесарю Кесарево, сказано в Евангелии, но тут же тотчас прибавлено: а Божье Богу (Мф. 22,21). Что же принадлежит Кесарю? Вопрос состоял в том, давать ли ему кинсон. Иисус Христос потребовал показать ему монету, и увидев на ней образ Кесаря, повелел отдавать Кесарю образ его на монете, то есть, давать дань монетою, а Богу повелел отдавать образ, сущий в человеке, то есть, сердце и душу человека; или просто сказать: отдавай деньги Кесарю, а себя Богу. - Но мы, скажете вы, зажигаем светильники и вешаем венки также и в честь Богу нашему. - Поверьте, что вы тем воздаёте честь не истинному Богу, но тому, кто язычниками признается за бога, то есть, это принятый наружный знак богослужения диаволу, какое бы тут ни было намерение. Людям, мало знакомым с языческою литературою, может быть не известно, что у Римлян были боги дверные, а именно: богиня Кардея, так именуемая по слову дверная петля; Форкулус по слову дверь; Лиментин по слову порог, и самый Янус по слову, означающему также дверь. Мы знаем, что слова эти сами по себе пустые и никакого смысла в себе не заключают; но демоны тотчас их себе присваивают, как скоро они освещаются суеверием. Без того демоны не имели бы собственных имен; а тут они приобретают и имя и власть. Греки называли Аполлона между прочим носильщиком, и мы у них читаем, что Анфелии были гении, председавшие над дверьми. Равным образом видим мы, что и самые двери в банях были обоготворяемы. Таким образом, когда есть существа, обоготворяемые в дверях: то им принадлежат и светильники и венки ваши, и прикрасы эти относятся к идолам. Приведу здесь любопытное обстоятельство. Один христианин во сне получил строгий выговор за то, что в ту ночь рабы его при объявлении народного празднества зажгли светильники и привесили венки к дверям дома, несмотря на то, что он не мог дать на то приказания, потому что был в отсутствии, и по возвращении не одобрил того. Так-то Бог делает нас ответчиками за поведение всего нашего дома. Что касается до достодолжных для царей и императоров почестей: то Апостол неоднократно подтверждает нам иметь уважение и повиновение к государям и ко всем предержащим властям; но и тут не должны мы выступать из пределов нашей веры и впадать в идолопоклонство. Для нас могут в сем случае служить примером три вавилонские юноши, которые не смотря на то, что во всем прочем повиновались царю Навуходоносору, ослушались его, когда дело дошло до поклонения его образу, утверждая, что воздавать человеку почти божественные почести значит идолопоклонствовать. Также и Даниил ревностный слуга Дария, покорялся власти его до тех вор, пока не было опасности для его религии; при наступлении же ее пренебрег Дарьевых львов, как отроки пренебрегли огненную печь. Пусть другие возжигают светильники, которые не составляют света истины; пусть другие вешают на дверях лавровые венки, которые некогда будут жечь людей, угрожаемых уже и ныне вечным огнем. Они суть как бы свидетельства в пользу тьмы, как бы гадания, предвещающие казнь. Ты свет мира, ты древо, всегда зеленеющее. Отвергши храмы, не претворяй в храмы дверей твоего жилища. Отказавшись от мест разврата, не обращай в подобное место дома твоего.

XVI.

Что касается до обрядов или церемоний, вошедших в обычай по разным публичным и частным случаям, как-то одевание в белую тогу, сговоры, свадьбы, праздники по случаю назначения имени младенцу: то я не думаю, чтобы тут можно было опасаться слишком идолопоклонства. Нужно знать, какие были причины таких обычаев. По моему мнению, они сами по себе безвинны. Мужская одежда, свадебное кольцо и пр. не принадлежат, кажется, к идольскому богослужению. Я не вижу, чтобы Бог запрещал надевать какую либо одежду, разве когда мужчина нарядится в женское одеяние. Но тога есть собственно мужеская одежда. Равным образом Бог не запрещает и веселиться, когда люди женятся или дают имя младенцу. Но к сим увеселениям присоединяются часто жертвоприношения. Если не я их устраиваю, если не я на них приглашаю гостей: то какая мне до того нужда? Конечно, желательно бы было не быть никогда свидетелем того, что нам запрещено делать; но когда злые духи повсюду распространили идолопоклонство: то поневоле надобно иногда присутствовать при сих церемониях из уважения к людям, но не к идолам. Если кто позовет меня нарочно быть при жертвоприношении: то я не пойду: это было бы прямое идольское богослужение, и я не ставу споспешествовать ему ни советами, ни деньгами, ни другим каким-либо образом; отрину всякое в том участие. Но если принято мною по другой причине сделанное мне приглашение: то я должен тут счесть себя не иным чем, как только невольным зрителем жертвоприношения.

ХVII.

Посмотрим теперь, как должны поступать рабы и вольные люди, находящиеся в услужении у своих господ, патронов или сановников, привыкших делать жертвоприношения. Кто предлагает вино к жречеству или произносит известные слова, принадлежащие к обряду, тот, конечно, должен признаваем быть служителем идолов. Не упуская из вида сего правила, мы можем в отношении службы нашей начальникам и царям подражать примеру патриархов и других верующих, которые часто были министрами и служителями идолопоклонствовавших царей во всем том, что не относилось к идолопоклонству. Но тут предлежит к разрешению другой вопрос. Спрашивается: в случае, если бы служитель Божий принял на себя исполнение какой-либо общественной должности, может ли он воспользоваться милостью начальства или даже хитростью своею, чтобы воздержаться от всякого рода идолопоклонства? Ответ на сие находим мы в поведении Иосифа и Даниила, которые воздержались от идолопоклонства, облеченные багряницею для управления двумя великими царствами Египетским и Вавилонским. Стало быть, нам надобно верить, что христианин может оставаться невинным, проходя путь почестей и чинов, с тем только, чтобы не приносил жертв, не споспешествовал жертвоприношениям, не доставлял к тому животных, не прилагал старания к поддержанию храмов ни сам собою ни чрез других, не изыскивал доходов в пользу их, не давал игрищ ни на свой счет, ни на счет казны, не председал на них, не учреждал пиршеств и не произносил клятв, не издавал приговоров ни на чью жизнь или честь (исключая настоящих преступников), не судил, не осуждал, не заключал в оковы и в темницы, не предавал пыткам безвинно никого. Ему самому предоставляется решить, возможно ли все сие, или невозможно.

XVIII.

Поговорим об одежде и уборах сильных земли. У каждого, смотря по чину, свой образ одеяния в обыкновенные дни и в чрезвычайных случаях. Багряницы и золотые диадемы, означавшие знатность у Египтян и Вавилонян, очень похожи на претексты, трабеи и туники, усеянные пальмами и золотыми венцами, которые носят теперь языческие жрецы; но прежде не сопрягалась с ними идолопоклонническая идея. Честь носить подобное одеяние предоставляема была людям, заслуживавшим доверие царей; а потому и именовались они багряноносцами (purpurati), подобно как мы называем кандидатами тех, которые облекаются в белую тогу (toga candida). Но убранство это не служило исключительно для употребления жрецов или идольских служителей; а иначе столь святые и приверженные к вере люди, как Даниил, конечно отказались бы от сих оскверненных риз, и Вавилоняне тотчас заметили бы, что он не оставил Бога своего для поклонения идолам Дагону или Дракону; о чем узнали уже позже. Впрочем, простая багряница на востоке была знаком не достоинства, а только вольности; а потому Иосиф, бывший рабом, и Даниил, из раба сделавшийся вольным, могли получить и сохранять власть в Египте и Вавилове, употребляя одеяние вольных людей. Таким образом, мы могли бы одевать сынов своих в протексту, а дочерей в длинную столу (одежду), под тем предлогом, что одежды сии означали бы вольность, а не власть; фамилию, а не достоинство; чин, а не суеверие. Но сия багряница и сии отличия власти и достоинства присвоены ныне власти и достоинству идолов, и тем более оскверняются, что в них облекаются самые идолы, которых одевают в протексты, тарбеи, латаклавы, и перед которыми носят пуки палок и розог. Язычники тут правы. Демоны пользуются властью века сего: им нужны багряницы и властительские пуки палок. Но к чему послужит тебе носить подобное одеяние, когда ты не хочешь иметь власти, ему присвоенной? Нельзя казаться чистым, нося нечистую тунику. Надевши тунику нечистую, может быть, ты ее и не замараешь; но она тебя замарает. Итак, вы, опирающиеся на примеры Иосифа и Даниила, познайте, что не должно смешивать древних варварских времен с новейшею образованною эпохою, младенчества общества с его развитием, и особенно не должно смешивать того, что прилично рабству, с тем, что свойственно людям вольным. Иосиф и Даниил были рабы; а вы служители Иисуса Христа, освободившего вас от рабства века сего: вы должны действовать не иначе, как по его примеру и закону. Господь ваш провел жизнь свою в бедности и смирении, не имея где главу Свою преклонить (Мф. 8,20). У Него была простая, грубая одежда, и Он предоставлял живущим в царских чертогах облекаться в роскошные одеяния. Если Он не оказывал власти над учениками Своими, которым напротив того умывал ноги, если отказывался от царства, ведая права Свои на него: то все сие делал для того, чтобы показать ученикам Своим, каким образом надлежит поступать с знаменитостью, с пышностью и с властью. Кому все сии почести более приличествуют, как не Сыну Божию? Сколько бы надлежало носить перед ним пуков палок? Какая бы багряница должна была развеваться на Его плечах, сколькими диадемами украшалось бы чело Его, если бы не счел Он всего того чуждым и излишним для Себя и для Своих? Стало быть, Он отверг то, чего не хотел; что отверг, то осудил; а что осудил, то предал сатане и его клевретам. Он бы не осудил сих ничтожных вещей, если бы не счел их для Себя чуждыми. Что не происходит от Бога, то не может произойти ни от кого иного, кроме как от демона. Отказавшись от сует сатаны, познай что, обратясь к ним, ты идолопоклонник. Слушай и помни: власть и почести земли не только чужды для Бога, но они неприязненны и враждебны Ему, потому что посредством их служители Божии бывают мучимы и претерпевают казни, уготованные нечестивым. Благородство и богатство твое не смущает тебя в борьбе с идолопоклонством. Но в средствах избегнуть его, нет недостатка. Для тебя довольно того одного, что ты чрез то сделаешься счастливее царей, но не на земле, а на небесах.

XIX.

Как постоянство ваше в соблюдении христианской религии может подвергнуться опасности не только от деяний, но и от слов наших: то мы должны беречься от происков идолопоклонства даже и в наших разговорах как по причине дурных наших привычек, так и по причине нашей робости. Закон наш запрещает вам поминать имена языческих богов (Пс. 15,4). Это не значит того, чтобы мы никогда не произносили их имен, беспрерывно повторяемых в беседах, как-то, например: "ты встретишь его у Ескулапова храма; я живу у Изидина перекрестка; такой-то сделан жрецом Юпитера и пр.". Как подобные слова бывают у всех на языке: то, именуя Сатурна, я Сатурну не покланяюсь, подобно как именуя Марка, не поклоняясь Марку. В писании сказано: Да, не будут у тебя других богов, кроме Меня. Также: не вспоминай имени Господа Бога твоего всуе (Исх. 20,3.7). Из сего следует, что кто идола называет именем Бога, тот приемлет имя Его всуе или идолопоклонствует. Таким образом, когда ты кого из языческих богов назовешь богом: то должен тотчас присовокупить что-либо в оправдание свое, что ты под сим именем не разумеешь истинного Бога. Писание само именует их богами, но всегда прибавляет: их бош или языческие боги. Между вами вкралась также дурная привычка говорить: me hercle и me fidius deus (право так, свидетель бог Фидий). Многие и не подозревают, что это есть божба во имя Геркулеса. Божиться же во имя тех, которых мы отвергли, не значит ли явное преступление, забвение веры и одобрение идолопоклонства? Божиться ложными богами, не значит ли признавать их и воздавать им почести?

XX.

Ты грешишь из робости, когда кто перед тобою произнесет по форме клятвенную присягу, долженствующую тебя связать, и когда ты молчишь, боясь быть сочтенным за христианина. Храня молчание, ты признаешь достоинство тех, во имя которых будешь другими сочтен как бы связанным или обязанным. Что в том, устами ли или ушами признаешь ты богов, побожишься ли идолом или выслушаешь помянутую клятвенную присягу? Не явная ли тут хитрость сатаны, который не имея возможности заставить нас произнести имя его, довольствуется тем, чтобы мы услышали сие имя от его клевретов, и таким образом вводит нас в идолопоклонство посредством слуха? Кто хочет подобным образом связать тебя, тот делает это с добрым или с дурным намерением. Если намерение его дурно: то это для тебя вызов к сражению; а ты знаешь, что тебе всегда надобно бороться с врагом. Если же оно доброе: то это для тебя прекрасный случай отвечать на то произнесением имени Господнего, чтобы разрушить цель, которою злой дух хотел привязать тебя к идолопоклонству. Всякая подобная терпимость есть грех: ты воздаешь почести тем, в чье имя заставляют тебя повиноваться. Я знаю человека (да простит ему Бог), который, заспоря с кем-то на улице, когда сей сказал: будь ты проклят от Юпитера! отвечал ему: будь сам ты проклят от Юпитера! Что мог бы более сделать язычник, верующий в Юпитера! Если бы мы даже и не произносили проклятий за проклятия во имя Юпитера: то мы уже его признаем, когда за то сердимся. Какой повод раздражаться именем того, который есть ничто? Гневаясь за то, ты сознаешься, что он что-нибудь, ты боишься его, ты идолопоклонник; кольми же паче, когда ты сам изрекаешь проклятие во имя его: тогда воздаешь ты Юпитеру туже почесть, какую воздал ему и тот, кто первый изрек проклятие. Верующий должен в таком случае смеяться, а не гневаться. Но что я говорю? Нам повелено не проклинать, но благословлять во имя Божие, на тот конец, чтоб осрамить идола, прославить Бога и повиноваться закону Его.

XXI.

Христианин не допустит, чтобы кто благословил его во имя ложных богов. Он отвергнет это злочестивое благословение, и очистит его, помышляя об истинном Боге. Быть благословенным языческими богами, значит быть проклятым от истинного Бога. Когда я подаю милостыню или делаю услугу: то если кто из благодарности ко мне станет молиться богам или гению хранителю страны, чтоб они были ко мне милостивы, в таком случае подаяние или доброе дело мое обратится в честь идолу, которого благословение послужит мне наградою. Почему не сказать мне тут же, что это делаю я из любви к истинному Богу, дабы и тот, кого я обяжу, мог прославить того же Бога, и дабы демоны не имели притязания на то, что мною делается для Бога? В противном случае Бог конечно увидит, что я храню молчание ради Его; но увидит также и то, что я не хотел Его исповедать, и что таким образом обратил заповедь Его в некоторый род служения идолам. Часто говорят, что человек не должен тщеславиться; но он не должен также и отрекаться. Притворяться и ни слова не говорить, когда кто нас принимает за язычника, значит тоже, что отрекаться. Всякое отрицание истины есть идолопоклонство, равно как и всякое идолопоклонство словом или делом есть отрицание истины.

XXII.

Есть еще подобного рода изворот, составляющий грех делом и словом, хотя иные и думают, что он безвинен, потому что не обнаруживается делом и не произносится словом. Вот он. Некоторые из нас занимают у язычников деньги под залог. Когда им читают акт по форме, то они молча подписывают его, полагая, что тем самым отвергают их богов: потом наведываются, когда дело это будет рассматриваться, в каком суде, при каком президенте и пр. Иисус Христос сказал: не клянись (Мф. 5,34). - Ты отвечаешь мне: хотя правда я кое-что и подписал, но ничего не сказал. Язык убивает, а не письмо. - Ссылаюсь на самое дело и на здравый рассудок. Возможно ли что-нибудь подписать, чтобы душа не продиктовала слов, хотя бы язык и не произнес их? Какая нужда, сама ли душа будет их диктовать, или повторит то, что диктует другой? Тут уже нельзя сказать: я пишу под диктовку другого. Спроси совесть свою, добровольно ли душа приемлет слова другого для передачи пишущему, хотя бы произносил их язык, или молчал. Спрашивается: что производит грех, не намерение ли, не голос ли совести? Ты был на стороже, когда тебе слова были произносимы и не можешь отпираться, чтобы не знал о них или не одобрял их. Бывши на стороже, ты знал, о чем дело идет; звавши о том, ты того хотел. Таким образом, ты виноват и мыслию и самым делом. Безрассудно возлагать вину на одну твою руку, и утверждать, что дело произошло без твоего участия. - Но, скажешь ты: я не отрекся от Бога, не поклялся. - Хотя бы ты и ничего не сказал; но достаточно одного твоего согласия. Ты не говоришь тогда, как надлежало бы тебе протестовать. Произнесенное слово ни во что ставится при подписании; немая буква ни к чему тут не служить. Захария, лишенный на время голоса, мог обойтись без дара слова, и помазанием рук объяснил мысли души своей. Он, не говоря, произносит имя, которое хочет дать сыну своему; передает его на письме: попросил дощечку и написал (Лук. 1,63), и таким образом изъяснился лучше всякого звука. Можно бы сказать, что письмо явственнее голоса. Но думаете ли вы, что тот, кто изучился таким образом изъясняться, стал бы еще и говорить? - Сохрани вас Бог от необходимости находиться в затруднительном положении; если же до того дело дойдет: то да подаст Он братьям нашим способы помочь нам или да подаст нам мужество превозмочь и желания и нужды наши, дабы в последний день злочестивые сии извороты, послужившие нам к отречению от Бога, не были поводом к преданию нас небесному суду, не посредством уже какого либо адвоката, но посредством Ангела обвинителя.

XXIII.

Среди столь бесчисленных подводных камней и утесов, корабль веры развертывает свои паруса и мчится, движимый Святым Духом. Он плавает безопасно, когда кормчими его суть благоразумие и ревность; но как скоро вы подымитесь выше борта, неизбежный вихрь идолопоклонства готов вас низвергнуть; каждая волна его смертельна, каждая пропасть его низводит в ад. - Кто же, скажете вы, может тут уберечься? - Лучше, если нужно, отказаться от мира. Лучше выйти из мира и остаться христианином, нежели жить в мире, чтобы впасть в идолопоклонство. Ничего нет легче, как избегнуть идолопоклонства, если только мы боимся его. Нет страшнее бедствия, как оставление Бога. Для сего Дух Святой усовершил, и так сказать упростил древний закон, дабы мы все старание свое обратили к удалению себя от идолопоклонства. Таков теперь закон наш: чем он проще, тем строже должны мы последовать ему, Он совершенно отделяет христиан от язычников. Его надлежит предлагать желающим вступить в нашу церковь. Ему должны изучаться допущенники (оглашенные), дабы прежде, нежели вступят, могли они размыслить и пребыть после твердыми в вере, или же отказались бы от нее искренно. Ной принял в ковчег свой ворона и коршуна, принял волка, собаку, тигра; но не принял идолопоклонства. Идолопоклонство не имеет в природе типа, (сродного себе образа): все, что не принято в ковчег, не должно быть принято и в Церковь.


О ЗРЕЛИЩАХ

Источник: Творения Тертуллиана, христианского писателя в конце второго и в начале третьего века. 2-е изд.: СПБ: Издание Кораблева и Сирякова, 1849. с. 121-161.

Перевод: Е. Карнеева

OCR: Одесская богословская семинария

I.

Верные служители Иисуса Христа! Вы, оглашенные, желающие вскоре соединиться с Ним чрез крещение, и вы, христиане, уверовавшие уже в Него и участвующие в Его таинствах! Следуя правилам веры, началам истины и законам благочиния, познайте обязанность свою удаляться от всяких зрелищ, равно как и от безумия века сего. Научитесь не грешить ни по неведению, ни из притворства. Сила удовольствия так велика, что при случае привлекает к себе неведущих, а других заставляет изменять собственной своей совести: двойное несчастие, случающееся весьма нередко! Есть люди, которые, соблазнясь льстивыми, но ложными правилами язычников, рассуждают так: нет ничего противного религии в том удовольствии, которое дается для глаз и для слуха, потому что душа от того нисколько не терпит; Бог не может оскорбляться таким увеселением, среди которого человек сохраняет страх и должное почтение к Господу своему. Мечта, возлюбленные мои братья, опасное заблуждение, весьма противное и истиной религии и совершенному повиновению нашему Богу! Сие-то наипаче решился я вам здесь неоспоримо доказать.

Иные думают, что христианин, то есть, человек, долженствующий всегда быть готовым к смерти, устраняется от удовольствий единственно по трусости. Как это? Вот как, говорят они. Как христиане вообще народ подлый и робкий: то они всячески стараются укреплять себя против угроз смерти. Дабы быть в состоянии презирать жизнь, они нечувствительно разрушают связи, наиболее нас к ней привязывающие, и следовательно находят менее забот при конце дней своих и менее труда оставить такую вещь, которую успели уже сделать для себя как бы бесполезною: они таким образом умирают с меньшим -сожалением. Отсюда происходит стоическое постоянство, оказываемое ими во время претерпеваемых ими мучений; но оно есть более действие человеческого благоразумия, нежели истинная покорность повелениям Божиим. Известно, что те из них, которые долгое время наслаждались сими увеселениями, всегда почти изъявляли чрезвычайную трудность умереть за Иисуса Христа. - Пусть так! По крайней мере, такая предусмотрительность была не бесполезна, потому что произвела то удивительное великодушие, которое поставило их превыше всех ужасов смерти.

II.

Вот еще пустой предлог, приводимый множеством людей. Бог, говорят они, сотворил все вещи в мир и отдал их в дар человеку (тоже и мы признаем). А как все вещи суть благо потому что Зиждитель их существенно благ: то в то число надлежит включить и все то, что принадлежит к зрелищам, каковы суть: цирк, львы, силы телесные и приятности голоса. Нельзя почитать противным воле Божией того, что Сам Он сотворил. Стало быть, служители Божии не должны убегать того, чего Господь их не ненавидит. Таким образом, нельзя утверждать, чтобы Господь осуждал амфитеатры, потому что Им сотворены и камни и цементы и мрамор и колонны. Вообще игры и зрелища происходят в виду неба, сотворенного также Богом. - О невежество человеческое! Сколько суетных причин изобретаешь ты, а особливо когда дело идет о потере какого-либо удовольствия!

Действительно многие удаляются от христианской религии более из опасения лишиться увеселений, нежели из страха лишиться жизни. Сколько бы кто ни был безумен, но он имеет довольно мужества, чтобы не бояться смерти, почитая ее как бы данью природе; но в отношении к удовольствиям, прелесть их так сильна, что и мудрейшие люди поражаются ими столько же как глупцы, потому что удовольствия составляют приятнейшее очарование жизни для тех и для других.

Никто не отрицает (потому что нельзя не знать того, что открывает нам естественный свет), никто, говорю, не отрицает, чтобы Бог не был творцом всех вещей. Нельзя также не согласиться, что все вещи сами по себе суть благо, и что они определены для услуг человеку. Но кто познает Бога только посредством естественного света, а не посредством светильника веры, кто взирает на Него издалека, а не вблизи, тот не совершенно Его знает. Он не ведает, на какое собственно употребление должны мы по воле Божией обращать Его творения; а притом не ведает и намерений того непримиримого и невидимого врага, который побуждает нас употреблять дары Божии совсем не так, как Бог хочет. Причина сему невежеству та, что кто несовершенно знает Бога, тот не может отличить воли Его от умыслов Его противника. Почему надлежит не только познавать Того, кто сотворил все вещи, но знать еще и превратное употребление оных. Сим способом ясно можно усмотреть, к чему и на какое употребление обращать их следует. Великое различие находится между тем, что чисто и повреждено: точно такое различие, какое существует между Творцом и между губителем.

Впрочем, столько дурных дел, строго запрещаемых самими язычниками, не производится ли посредством тех же тварей, которых создал Бог? Хотите ли совершить убийство, вы можете избрать для того или меч или яд или волхвование. Но меч, равно как ядовитые травы и злые ангелы, не творения ли Божии? Думаете ли вы, однако ж, что Бог произвел тварей сих на тот конец, чтоб умерщвлять людей? Или лучше сказать, не Сам ли Он произнес смертный приговор против человекоубийства, сказавши: не убий (Исх. 20

,13). Равным образом кто сотворил золото, серебро, медь, слоновую кость, дерево и все другие вещи, из которых делаются идолы, и кто произвел металлы, как не Тот, кто создал и землю? Но, для того ли дал Он им существо, чтобы люди боготворили их вместо Его? Конечно, нет, потому что идолопоклонство есть величайшее оскорбление, оказываемое Богу. Мы не полагаем, чтобы вещи, оскорбляющие Бога, произведены были не от Него; но употребление, делаемое из них для оскорбления Бога, не есть уже творение Божие.

Сам человек, виновник всякого рода злодеяний, не творение ли Божие, и притом не образ ли Божий? За всем тем он употребил во зло и душу свою и тело свое, чтобы возмутиться против своего Творца. Известно, что мы получили глаза не для того, чтобы воспламенять в себе похоть, уши не для того, чтобы слышать злые речи, язык не для того, чтобы клеветать, уста не для того, чтоб обжираться, желудок не для невоздержности, руки не для воровства, ноги не для искания преступлений. Равномерно и душа наша не для того соединена с телом, чтобы быть орудием обманов и неправд. Если же правда, что Бог, бесконечно благий, гнушается употреблением во зло творений Его: то из сего очевидно явствует, что все, осуждаемое Им, сотворил Он не для дурной цели, и что вещи, которыми люди пользуются для соделания зла, дурны только по дурному их употреблению. Итак мы, знающие Бога и врага Его, и умеющие отличать Творца от губителя тварей, мы нисколько не должны удивляться тому, что диавол успел так изменить человеческий род. Ведая, что сей злой дух имел возможность первого человека, сотворенного по образу Божию, исторгнуть из состояния невинности, мы не должны сомневаться в том, что от него же совращены с пути и человек и все то, что человеку даровано от Бога. Он вознегодовал на то, что человек получил власть над тварями, и потому решился похитить из рук его власть сию, дабы воспользоваться ею для соделания человека виновным.

III.

Будучи уверены, как и следует, в сих истинах вопреки ослеплению и ложным понятиям язычников, обратимся теперь к откровениям нашей религии. Некоторые из верующих, люди или слишком простые или слишком затруднительные, хотят быть убежденными авторитетом Священного Писания, чтобы решиться отказаться от зрелищ, сомневаясь в том, должны ли они совершенно устраняться от того, чего Бог не запретил им точными словами Писания. Правда, что мы не находим буквального запрещения не ходить в цирк, в театр, на ристалище, в амфитеатр, подобно как имеем повеление не убивать, не покланяться идолам, не красть, не прелюбодействовать (Исх. 20). Но мы встречаем достаточное на сей счет запрещение в начале первого псалма царя Давида: Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей. Хотя Пророк тут, по-видимому, говорит собственно о праведнике, не принимавшем участия в совете Иудеев, беспрерывно возмущавшихся против Господа своего; но священное Писание заключает в себе многие смыслы, а особливо когда нравственный смысл сообразен с буквальным.

Таким образом сии Давидовы слова могут прямо относиться к запрещению присутствовать на зрелищах. Да и в самом деле, если он наименовал советом нечестивых небольшое скопище Иудеев: то не более ли приличествует наименование сие бесчисленному на зрелищах собранию язычников? Разве язычники теперь меньшие грешники, меньшие враги Иисуса Христа, нежели каковы были прежде Иудеи? Прочее имеет тоже сходство. В амфитеатре устроены пути или проходы, чтобы смотреть на зрелища: путями называется множество ступеней, разделяющих народ от патрициев; а места, где роскошно лежат сенаторы, именуются седалищами. Итак если можно справедливо сказать с Пророком: горе тому, кто ходит на какой бы то ни было совет нечестивых, кто останавливается на различных путях грешников, и кто сидит на седалище погибели: то мы должны быть удостоверены, что слова надобно разуметь в общем смысле, равно как могут они быть приемлемы и в смысле частном: ибо часто речь относится столько же к частному лицу, сколько и ко всему собранию. Таким образом, когда Бог дает повеления или запрещения Израильтянам: то нет сомнения, что Он дает их и всем людям. Примером тому служат десять заповедей (Исх. 20). Когда Бог угрожает истреблением Египту и Эфиопии: то угрозы Его простираются и на все преступные народы (Исх. 19).

Под именем сих двух царств Он понимает весь мир. Равным образом, в отношении к зрелищам, Он дает им имя совета нечестивых: это как бы переход от общего к частному.

IV.

Но чтобы кто не подумал, что я забавляюсь тут утонченными софизмами, приступим к главнейшему правилу, запрещающему нам зрелища: оно основано на таинстве крещения. Вступая в крестную купель, мы исповедуем христианскую веру в предписываемых ею изречениях. Вместе с тем, мы торжественно обещаемся отречься сатаны и всех дел его. Где же более диавол господствует со своими сообщниками, как не в идолопоклонстве? Не тут ли престол нечистого духа и седалище злочестия? Я докажу сие пространнее в другом месте. Здесь же если докажу, что все устройство зрелищ основано на идолопоклонстве: то это будет явным знаком, что мы в крещении действительно отрекаемся от зрелищ, из которых идолопоклонство составило как бы жертвоприношение сатане и ангелам его. Вникаем в происхождение всякого зрелища особо каким образом игрища сии введены во вселенной. Рассмотрим потом наименования каждого из них, и наконец их устройство, сопровождаем- мое множеством суеверий, разные их обстоятельства, какому божеству какое из них посвящено, самые их представления, и кто именно были их учредители. Если бы что из всего сего не относилось к идолам, в таком случае мы готовы сознаться, что это не касается ни идолопоклонства ни сделанного нами при крещении отречения.

V.

Как происхождение игрищ довольно темно и неизвестно большей части братьев наших: то искать его надобно только в истории язычников. Многие из них о сем писали. Вот что они на сей счет повествуют. По сказанию Тимея Лидийцы, вышедшие из Азии под предводительством Тиррена, принужденного уступить царство брату своему Лидию, остановились в Тоскане, и там между прочими суеверными церемониями учредили зрелища под завесою религии римляне, вызвав потом к себе некоторых из сих пришельцев, переняли у них и церемонии сих игрищ и время их празднования, так что в последствии дано зрелищам сим и латинское название Ludi, от слова Лидийцев, их изобретавших. Варрон правда производит слово сие от ludere играть, шутить, веселиться, подобно как прежде назывались руперкалиями игрища, которые молодые люди производили шуточным образом; тем не менее, происхождение сих игрищ и увеселений он приписывает также установлению какого либо празднества, посвящению храма или другому подобному религиозному побуждению.

Но зачем останавливаться нам на розыске имени, когда самая вещь отзывается прямо идолопоклонством? Все игрища имеют название какого-либо языческого божества. Либериями именуются праздники, установленные в честь Либера или Бахуса: сему ложному богу простой народ посвящает свои игрища из благодарности за открытие употребления вина. Консуалиями названы игрища, посвященные Нептуну, именуемому иначе Консусом, эквириями те, которые Ромул посвятил Марсу. Некоторые впрочем, писатели приписывают игрища консуалии тому же Ромулу, который хотел почтить Консуса, как бога доброго совета за внушение ему мысли похитить cабинок, чтоб женить на них своих воинов. Совет подлинно превосходный! Да и теперь не считается ли совет сей у римлян за дело справедливое и дозволенное? Не говорю уже о том, каков он пред очами Божиими: гнушаться им должно уже по тому одному, что он произошел от обмана, от насильства, от жестокости, от сына Марсова. Существует еще и поныне в цирке вблизи первых ступеней жертвенник, посвященный богу Консусу с надписью: Консус председит в совете, Марс на войне, Лары в собраниях. Публичные жрецы приносят там жертвы 7-го июля, а великий жрец горы Квиринальской с весталками 27 августа. Чрез несколько времени после того Ромул установил игрища в честь Юпитера Феретрейского на Тарпейской горе; от чего и прозваны они тарпейскими и капитолийскими, как повествует Пизон. Потом Нума Помпилий учредил другие праздники, посвященные Марсу и Ржавчине; ибо и ржавчина возведена - была в богини. Подобные же учреждения установлены еще Туллием Гостилием, Анком Марцием и другими Римскими царями. Кто хочет знать, каким идолам посвящены сии различные игрища, тот должен читать Светона и других прежде его бывших писателей. Но довольно уже говорили мы об идолопоклонническом происхождении сих преступных и богомерзких игрищ.

VI.

К сим свидетельствам древности прибавим свидетельство позднейших времен, столь же ясно открывающее происхождение новых зрелищ из давних им наименований. Наименования сии покажут, каким идолам и какому суеверию посвящены сии разного рода игрища: из них так названные мегалезийские, Аполлониевы, Церерины, цветоносные, латиариские, каждый год празднуются публично. Другие, менее известные, установлены по случаю или венчания царей или благоденствия республики или суеверных праздников муниципальных городов. К сим своевольным игрищам можно присовокупить еще и те из них, которые частные люди празднуют в честь усопших своих родственников, желая исполнить тем как бы долг своего к ним благоговения: обычай древний, разделяющий игрища на священные и похоронные, из которых первые учреждены в честь местных богов, а другие в память усопших людей. Но какая вам нужда знать, под каким именем и по какому поводу они установлены? Как скоро они посвящены тем же духам, от которых мы отреклись при крещении: то для нас сего довольно. Празднуются ли они в честь богов или в память усопших, тут одно и тоже идолопоклонство, которое должны мы отвергать.

VII.

Как происхождение сих различных игрищ одно и тоже, и как наименования их, происходя от одинокой причины, также одни и те же: то представление их неизбежно есть несчастный плод породившего их идолопоклонства. Надобно сознаться, что постановка игрищ цирка составляет действительно великолепнейшее зрелище: доказательством тому служит безмерное количество статуй, несметное число картин, блеск и пышность колесниц, носилок, венков и всяких других украшений. Сверх того, сколько церемоний, сколько жертвоприношений предшествует, сопровождает и оканчивает сии игрища! Сколько движется жрецов, приставов, воинов! Свидетели всего того жители сего пышного города, в котором демоны во множестве утвердили кажется навсегда свое жилище. Хотя зрелища сии в провинциях по недостатку средств и менее великолепны; но как и в каком месте они бы ни праздновались, никогда не надобно забывать их происхождения: отсюда происходит вся их тлетворность. Подобно сему ветвь или ручей сохраняют в себе дурные качества, заключающиеся в самом дереве или источнике. Итак игрища сии, бывают ли пышны или нет, во всяком случае оскорбляют Господа. Какое бы ни было великолепие цирка, хотя бы в нем было и немного статуй; но все это есть идолопоклонство, если бы имело и не более одного идола. Хотя бы в нем возима была одна только колесница; все же это колесница Юпитерова. Какою бы скудостью, какою бы умеренною постановкою ни сопровождалось идолопоклонство, оно слишком явно обнаруживается своим происхождением.

VIII.

Станем следовать предположенной нами цели. Взглянем на места, где зрелища сии представляются. Цирк в особенности посвящен Солнцу. Посреди его воздвигнут ему храм, и лучезарный образ его сияет на вершине храма. Подивитесь сему устройству. Благочестивые сии идолопоклонники вздумали, что не должно помещать под темнотою крова то божество, которое видят они вседневно блестящим над своею головою. Уверяя, что Цирцея первая учредила зрелища в честь мощного отца своего Солнца, они мечтают, что она же и цирку дала имя свое. Да и подлинно знаменитая сия волшебница оказала достаточные услуги тем, чья она жрица, я хочу сказать, демонам и их служителям. Посмотрите, сколько идолопоклонств являет одно сие место: сколько украшений в цирке, столько и храмов богохульных. Здесь овальные фигуры: они посвящены Кастору и Поллуксу со стороны тех, которые безумно верят, что Юпитер, превратясь в лебедя, был отцом сих двух близнецов, и что они вылупились из яйца. Там дельфины, посвященные Нептуну. С другой стороны возвышаются огромные колонны, поддерживающие статуи: колонны или сессинийские, так названные по имени богини над посевами, или мессиенские от имени богини над жатвою, или тутелийские от богини, пекущейся о плодах. Перед сими колоннами стоят три жертвенника, посвященные трем божествам, и именно: великим, могущественным и добрым. Язычники полагают, что божества сии те самые, которые пришли из Самофракии.

Величайший и славный обелиск, по сказанию Герматела, посвящен или лучше сказать выставлен на позор Солнцу. Иероглифы, на нем начертанные, как некие таинства, достаточно свидетельствуют, что это не иное что, как суеверие египтян. Сие собрание демонов могло бы исчахнуть без своего праотца; а потому оно и председит над огромным бассейном, именуемым Еврипою. Консус, как уже я сказал, пребывает скрытым под землею по близости Термов. Тут еще не все: рубежи мурцийские также получили имя свое от идола, потому что богиня Мурция почитается язычниками за богиню любви. Почему благочестивые люди сии и не упустили воздвигнуть ей храм на сем месте. - Посмотрите верные ученики Иисуса Христа, каким множеством позорных имен наполнен цирк! Да будет далека от вас религия, в которой председят все демоны. Говоря о сих злочестивых местах, мы хорошо поступим, когда постараемся отразить возражения некоторых известных людей. - Как, говорят они, если я пойду в цирк не во время представлений: то разве должен я бояться, чтобы душа моя не заразилась от того какою-либо скверною? - Места сами по себе не имеют ничего предосудительного. Служитель Божий без всякой опасности может входить не только в те места, где производятся зрелища, но и в самые языческие храмы, когда есть к тому побудительные причины, без всякого однако ж участия в отправлении послуг и прочих принадлежностей сих мест. Впрочем, где и как иначе жить христианам? Улицы, площади, бани, гостиницы, самые дома наши, окружены идолами: сатана и ангелы его заняли весь свет. Но хотя и живем мы в мире, однако ж, не должны оставлять Бога: оставлять же Его значит прилепляться к правилам и удовольствиям мира. Когда вхожу я в Капитолий или в храм Сераписов для того, чтобы там молиться или приносить жертвы: тогда я отрекаюсь от Бога. Когда я иду в цирк или в театр для того именно, чтобы присутствовать на зрелищах: то я изменяю моей религии. Не места сами по себе оскверняют душу нашу, но то, что происходит в сих местах, и что самих их оскверняет, как то мною объяснено. Портят нас вещи поврежденные и испорченные. - Я распространился несколько о том, каким божествам посвящены места сии на тот единственно конец, дабы яснее представить, что вещи, происходящие в них, принадлежат исключительно тем идолам, которым сии места посвящены. Поговорим теперь о том, каким образом представляются игрища в цирке.

IX.

Употребление лошадей было сначала весьма простое. Они служили для путешествий и перевозок, и никто не обращал их для дурного употребления. Но когда понадобились они для игрищ: тогда то, что было даром Божиим, подделалось орудием сатаны. По сему-то новое их употребление приписано Кастору и Поллуксу, которым Меркурий дает для сего коней, как повествует Стезихор. Есть и другие подобные ристания, посвященные Нептуну, которые от греков получили особое название, известное под словом всадник. Игрища сии, производимые запряженными конями, столь же неразлучны с идолопоклонством, как и прочие. Колесницы, запряженные четырьмя конями, посвящены солнцу, а запряженные двумя, луне. Впрочем, как говорит поэт:

Primus Erichthonius currus et quator ausus

Jungere equos, rapidisque rotis insistere victor.

(Virg. Georg. Liv. III, v. 113 et 114).

то есть: Эрихтон первый дерзнул запрячь в колесницу четырех коней и на быстрых колесах одержать победу.

Эрихтон же сей, богомерзкое исчадие распутства Вулкана и Минервы, был не змей, но диавольское чудовище или воплощенный диавол. Изобретатель колесниц Трохил Греческий посвятил первое свое сего рода произведение Юноне. Наконец, если Ромул ввел употребление сих колесниц у римлян: то он и сам должен причтен быть к числу прочих идолов, а особливо когда он тоже, что Квириниги. Таковы были изобретатели четвероконных колесниц. Чему же дивиться, что участники сих ристаний надели на себя тотчас так сказать и ливрею идолопоклонства? Сначала ливрея сия состояла из двух цветов: из белого, посвященного зиме по причине белизны снега, и из огненного, посвященного лету по причине яркости солнечных лучей. Впоследствии по мере умножения удовольствий и суеверия, изменено и назначение сих двух цветов, и к ним прибавлены еще два. Красный цвет посвящен Марсу, белый зефирам, зеленый земле или весне, и голубой небу, морю или осени. А как всякое идолопоклонство предано от Бога проклятию: то нет сомнения, что им прокляты и все подобные посвящения различным стихиям мира.

X.

Перейдем к театру. Происхождение его тоже, что и цирка, как уже выше примечено, когда говорено было об игрищах вообще. Постановка театра ни в чем почти не отличается от постановки цирка. На то и на другое зрелище люди являются не иначе, как по выходе из храма, по изобильном употреблении там курений и по орошении жертвенников кровью множества жертв. Входят при звуке флейт и труб, между тем, как две позорные особы, директоры похоронных и священных жертв то есть, церемониймейстер и волхвователь, предводительствуют сим общим шествием. Но вот такую театр имеет особенность, и чем отличается от цирка: посмотрим прежде, как постыдно место сие.

Театр есть собственно храм Венерин. Под видом воздаяния чести богине, богомерзкое место сие обоготворено в мире. В старину, когда воздвигался какой-либо новый театр, не удостоенными торжественного посвящения: то цензоры часто повелевали его разрушать во избежание порчи нравов, неминуемо происходящей от соблазнительных на нем представлений. Тут нельзя не заметить мимоходом, как язычники сами себя осуждают собственными приговорами, и как они оправдывают вас, обращающих внимание на соблюдение благочиния. Как бы то ни было, но великий Помпей, которого величие не поравнялось только с величием его театра, решившись воздвигнуть великолепное здание для позорных всякого рода мерзостей, и опасаясь справедливых упреков, которые памятник сей мог навлечь на память его, превратил сей театр в священный дом. Таким образом, пригласив весь свет на сие посвящение, он отнял у этого здания звание театра, и дал ему имя храма Венерина, в котором, сказал он, прибавили мы некоторые помещения для зрелищ. Сим способом он прикрыл именем храма здание чисто мирское, и посмеялся над благочинием под суетным предлогом религиозности.

Театр посвящен не только богине любви, но и богу вина. Два сии демона распутства и пьянства так тесно соединены между собою, что кажется сделали как бы заговор против добродетели. Чертог Венерин есть вместе и гостиница Бахусова. В старину некоторые игрища театральные назывались либериями, не только потому, что посвящены были Бахусу, подобно как дионизии у греков, но и потому, что Бахус был их учредитель. Оба сии богомерзкие божества председят как над действиями театра, так и над самым театром, наблюдая и за гнусностью жестов и за другими развратными телодвижениями, чем наиболее отличаются актеры в комедии. Сии последние в жалком своем ремесле вменяют себе как бы в славу жертвовать своею совестью Венере и Бахусу, представляя или ужасное распутство или самое грубое сладострастие. Что касается до стихов, музыки, флейт, скрипок: то все сие отзывается всегда Аполлонами, Музами, Минервами, Меркуриями. - Ученики Христовы! Неужели не возгнушаетесь вы предметами, которых изобретатели должны показаться вам столь достойными омерзения? - Прибавим еще несколько слов насчет театральных действий и качеств их учредителей, которых одно уже название отвратительно. Нам известно, что имена сих умерших людей сами по себе ничто, равно как и их кумиры. Знаем мы также и то, что подделыватели или переимщики божества, под заимствованными именами и под новыми образами, не кто иной, как злые духи, то есть, демоны. Следовательно, театральные действия о которых речь идет, посвящены именно тем, которые прикрыли себя именем их изобретателей, а потому и составляют идолопоклонство; ибо учредители их считаются богами. Но я ошибаюсь: мне должно бы сказать, что происхождение сих действий гораздо еще древнее. Сами демоны, предвидя с самого начала, что удовольствие от зрелищ послужит деятельнейшим средством к введению идолопоклонства, внушили людям склонность к изобретению театральных представлений. Да и в самом деле, то, что долженствовало обратиться к их славе, не могло никем иным внушено быть, как ими, и для распространения в мире пагубного сего учения, они должны были употреблять к тому не иных людей, как тех, в обоготворении которых находили свою знаменитость и особенную выгоду.

XI.

Держась назначенного нами порядка, побеседуем об игрищах атлетов или борцов. Происхождение их почти такое же, как и предыдущих, и они разделяются также на священные и похоронные, то есть, посвящены или богам или усопшим людям. Посему наименования их равномерно преисполнены идолопоклонства, Игрища олимпические посвящены Юпитеру, как и капитолийские; пофийские Аполлону; немейские Геркулесу: истмийские Нептуну; прочие во многом числе людям усопшим. Должно ли удивляться, что постановка сих игрищ осквернена идолопоклонническими знамениями? Свидетельством тому служат злочестивые венки, раздаваемые в награду победителям; присутствие там жрецов; отправление туда судей или послов со стороны правительства; наконец кровь приносимых там в жертву животных. Место, где сражаются атлеты, сообразно также месту цирка или театра. Как в последнем является множество играющих на флейтах, скрипках и других орудиях, посвященных музам, Аполлову и Минерве, так и в игрищах атлетов марциальные скопища, посвященные Марсу, служат для одушевления сражающихся при звуке громких труб. Таким образом, ристалище совершенно походит на цирк, кроме того, что ристалище может еще почесться как бы за храм того идола, в честь которого атлеты празднуют торжественно свои игрища. Наконец, известно, что Кастор и Поллукс Меркурий и Геркулес, суть учредители всякого рода ристаний и бега.

XII.

Остается поговорить о самом знаменитом и приятнейшем для римлян зрелище (Амфитеатре). Оно сначала названо долгом или повинностью: слова однозначащие. Древние думали, что сего рода зрелищами они воздают долг свой мертвым, а особливо, когда стали соблюдать более умеренности в своем варварстве. Прежде полагая, что души усопших облегчаются пролитием крови человеческой, они просто при гробах их предавали смерти или несчастных пленников, или непокорных рабов, которых нарочно для сего покупали. Но потом сочтено приличнейшим столь жестокое бесчеловечие прикрыть завесою увеселения; а потому поставлено за правило приучать сих бедняков обращаться с оружием, и владеть им, как ни попало, лишь бы умели друг друга умерщвлять. Приучив их, таким образом, стали приводить их в назначенный день на похороны, дабы они как бы для забавы зрителей убивали один другого при гробах усопших. Вот происхождение сего долга или повинности. Зрелище сие впоследствии становилось тем приятнее, чем было жесточе. Мало того, что употреблялся меч для истребления людей, к довершению забавы признано нужным подвергать их сверх того ярости свирепых зверей. Умерщвляемые сим способом считались жертвою, приносимою в честь умерших родственников. Но такая жертва не иное что есть, как настоящее идолопоклонство, к которому принадлежит и воздаяние служения мертвым: сии похоронные почести и идолопоклонство составляют одно и тоже. А как во гробах и в статуях обитают те же демоны: то тут совершается единственно поклонение демонам.

ІІоказавши происхождение игрищ гладиаторов, рассмотрим особенные их качества. Хотя сего рода зрелища перешли от почестей мертвых к почестям живущим, как то: квесторам, судьям, первосвященникам и жрецам; но надобно сказать, что если звания сии относятся к идолопоклонству (а они действительно к нему относятся): то все, исполняющееся во имя их, должно непременно быть осквернено и искажено, потому что источник их испорчен. Мы должны тоже сказать и о постановке или устройстве сих игрищ. Багряница, шарфы, перевязи, венки, речи, празднества, делаемые накануне: вся сия пышность принадлежит диаволу. Что сказать и как судить о столь ужасном месте, которое еще мерзостнее, нежели самые клятвопреступничества, там совершающиеся явно? Место сие именуется амфитеатром, который посвящен еще большему числу демонов, нежели самый Капитолий, сей общий храм всех демонов. Там столько же нечистых духов, сколько действующих лиц и зрителей. Марс и Диана председят над занятиями амфитеатра, то есть, над сражениями и охотою.

XIII.

Я, кажется, достаточно объяснил разные роды идолопоклонства, оскверняющие зрелища. Я показал, что их происхождение, их постановка, их наименования, их места, их представления, не имеют иного источника, как идолопоклонство. Из сего следует, что как мы отреклись от идолопоклонства: то нам отнюдь не дозволяется присутствовать при таких делах, которые с идолопоклонством неразлучны, не потому, чтоб идолы были что либо, как говорит Апостол, но потому, что жертвы, приносимые идолам, приносятся не иному кому, как демонам, обитающим в сих идолах, ибо хотя и есть так называемые боги, или на небе, или на земле, так как есть много богов и господ много, - но у нас один Бог Отец (1 Кор. 8,5 и 6). А как два рода идолов: одни представляют мертвых людей, а другие мнимых богов, и оба сии рода одна и та же химера: то мы должны равно воздерживаться от того и другого идолопоклонства. Таким образом, мы гнушаемся не менее храмами богов сих как и гробами мертвецов; не приближаемся к жертвенникам одних, не покланяемся и образам других; не приносим ни жертв первым, ни даров последним; не едим мясо и жертв, посвящаемых тем и другим, потому что не можем участвовать вместе и в тайной вечери Господней и в яствах, изготовляемых для сатаны. Итак, когда мы совестимся осквернять уста свое ядением злочестивых мяс: то коль паче должны от всякого зрелища, посвященного богам или мертвецам, устранять другие органы наших чувств, еще более для нас драгоценные, должны устранять от них глаза и уши наши, потому что все, входящее в сии органы разрешается или так сказать переваривается не в желудке, а в душе; известно же, что чистота души нашей гораздо приятнее Богу, нежели опрятность нашего тела.

XIV.

Хотя я доселе ясно показал, что идолопоклонство господствует во всех родах игрищ (чего кажется и довольно, чтобы нам их возненавидеть); но постараемся представить еще новые на сей счет доводы, хотя бы то было только в ответ на возражения некоторых людей, остающихся при том мнении, что в священном Писании не видно положительного закона, запрещающего нам присутствовать на зрелищах, как будто бы зрелища сии не входили в общее для христиан запрещение не предаваться плотской похоти (1 Ин. 2,15 и 16). Подобно как бывает похоть к богатствам, к почестям, к обжорству, к удовлетворению плоти, так точно бывает похоть к удовольствиям и увеселениям. Между прочими родами удовольствий нельзя не считать также и зрелищ. Похоти, пред сим упомянутые, в общем смысле заключают в себе и удовольствия: равным образом и удовольствия, приемлемые в общем же значении, простираются на зрелища. Впрочем, мы уже сказали, что оскверняют нас не места, где сии зрелища бывают, но происходящие там вещи, потому что сии последствия, будучи сами по себе позорны, сообщают позор свой и зрителям. - Рассудите сами, любезные братья, дозволяется ли вам участвовать в таком увеселении, которое всюду носит знаки идолопоклонства?

XV.

Но как известные умы с трудом могут принять сии истины: то надобно убедить их другими причинами. Бог повелевает вам чтить Святого Духа со всяким смиренномудрием и кротостью и долготерпением, снисходя друг ко другу любовью, стараясь сохранять единство духа в союзе мира (Еф. 4,2 и 3); напротив же того строго воспрещает оскорблять того же Духа Святого, говоря: всяка горесть и гнев и ярость и клич и хула, да возьмется от вас со всякою злобою (Там же 31). Каким же образом согласить все сие со зрелищами, тревожащими и так сильно возмущающими дух ваш? Где удовольствие, там и страсть, без чего всякое удовольствие неприятно; а где страсть, там и соревнование, без которого всякая страсть неприятна. Соревнование же приносит с собою споры, ссоры, гнев, бешенство, огорчение и все другие подобные страсти, ничего общего не имеющие с обязанностями вашей религии. Положим, что кто либо мог бы присутствовать на зрелище, соблюдая степенность и скромность, приличные его званию, летам или счастливому характеру; но и тут весьма трудно душе пребыть покойною и не почувствовать смятения или тайного какого либо волнения. Нельзя быть ври сих увеселениях, не имея какой либо в себе страсти, и нельзя иметь страсти сей, не почувствовав производимого ею на душу действия. С другой стороны если нет страсти, то нет и удовольствия, и тогда человек остается в печальной бесполезности, находясь там, где нечего ему делать. Вообще всякое суетное и бесполезное деяние кажется неприлично для христиан. Человек сам себя осуждает, поступая за одно с людьми, которым не хочет быть подобен, и которым объявляет себя как бы врагом. Для нас не довольно того, чтобы самим не делать зла: нам не должно иметь и общения с теми, кто его делает. Послушаем, какой упрек на сей счет делает нам пророк: когда видишь вора, сходишься с ним, и с прелюбодеями сообщаешься (Пс. 49,18). Дал бы Бог совсем не жить нам в сем мире с подобными людьми! Но будучи к тому обязаны прискорбною необходимостью, мы должны по крайней мере устраняться от них в отношении к мирским вещам. Мир, правда, творение Божие; но мирские вещи, творение диавола.

XVI.

Когда нам запрещено предаваться ярости, то вместе с тем запрещены для нас и всякого рода зрелища, а особливо цирк, где ярость главнейшее господствует. Посмотрите на народ, поспешающий вне себя к тому месту, где происходить будет зрелище, посмотрите на него, в каком находится он смятении, волнении, одурении, выжидая нетерпеливо, кто останется победителем. Что-то претор замешкался. Каждый смотрит пристально на урну. Зрители как бы сами привязаны к жребию. Ожидают в нерешимости объявления претора. Каждый рассказывает свои бредни. Судите о безумии их по их рассказам. Он уже, говорят, послал повязки (для венчания). Каждый пересказывает соседу своему то, что сам сосед видел. Тут очевидное свидетельство их ослепления. Они худо видят то, что полагают хорошо видеть: думают видеть повязку, а это не иное что, как образ диавола, низверженного с неба в ад. Потом начинают горячиться, беситься, ссориться, творить все то, что строго запрещено ученикам Бога мирного. Сколько произносят они проклятий, сколько делают обид ближнему без всякой правды, сколько воздают похвал и одобрений недостойным? Но какой пользы зрители могут ожидать для себя, когда вне себя находятся? Они скорбят о несчастии других, радуются о счастье других же: все, чего они желают, все, что клянут, до них не касается. Пристрастие их суетно, ненависть несправедлива. Может быть, дозволительно бы более было любить без цели, нежели ненавидеть несправедливо. Но Бог запрещает вам ненавидеть кого-либо даже и не без причины, потому самому, что велит любить врагов ваших (Лк. 6,27). Он запрещает нам проклинать, хотя бы был к тому и повод, потому что велит благословлять клянущих нас. - Между тем где более буйства и вражды, как не в цирке, в котором не щадят ни сенаторов ни граждан? Если какой либо из буйственных поступков позволителен христианам, то он позволителен им и в цирке; если же всюду запрещен, то запрещен и там.

ХVІІ.

Равным образом нам повелено отрекаться от всякого рода нечистоты; стало быть для нас должен быть заперт и театр, который составляет так сказать консисторию бесстыдства, где ничему иному нельзя научиться, как только тому, что повсеместно не одобряется. Величайшая прелесть театра состоит обыкновенно в представлении всякого рода позоров. Позоры сии выводит на сцену или тосканец похабными своими телодвижениями, или комедиант, переодетый в женскую одежду, своими пантомимами посредством гнусных непристойностей, к которым приучил он тело свое с самого детства, дабы подавать другим пример бесчинства. Сверх того известные бесстыдницы, опозоривающие тело свое перед публикою, не бывают ли на театре тем несноснее, что показывая в других местах скаредность свою одним мужчинам, тут обнаруживают ее перед другими женщинами, от которых всегда стараются скрываться? Они тут являются перед всем светом, перед людьми всяких лет, звания и достоинства. Публичный крикун провозглашает сих блудниц во услышание тем, которые слишком хорошо их знают. Вот, говорит он, ложа такой-то: чтобы видеть ее, надобно всем пожертвовать, она имеет такие и такие качества... Но прейдем в молчании все подобные гнусности, которые должны бы погребены быть под непроницаемым мраком, дабы не осквернять и света дневного. - О вы, сенаторы, судии, граждане римские! Покройтесь стыдом и поношением. Сии жалкие твари, потерявшие всякую стыдливость, по крайне мере, боятся иногда показывать перед народом бесстыдные свои телодвижения, по крайней мере, краснеют хотя однажды в год. - Итак, если мы имеем в омерзении всякого рода нечистоту: то за чем слушать нам то, чего нельзя говорить без преступления, ведая при том, что Бог осуждает за всякое праздное слово (Мф. 12,36). Зачем смотреть на то, что запрещено нам делать? Почему вещи, оскверняющие человека языком, не могут осквернять его очами и ушами, тогда как очи и уши суть можно сказать преддверие души вашей? Трудно, чтобы сердце было чисто, когда вход в него поврежден. Таким образом, театр непременно должен быть возбранен, когда нечистота подвержена осуждению.

XVIII.

Если ты скажешь что театральные представления выдуманы для изучения вежливости и науки жить в свете: то я отвечать буду, что нам надлежит презирать сию светскую науку, которая есть безумие пред Богом, и что следственно мы должны гнушаться сими двумя зрелищами, то есть, комедиею и трагедию, в которых выставляются на показ все прелести сей тлетворной науки. Комедия есть так сказать школа нечистоты, а трагедия учит только жестокости, злочестия и варварству. Будьте уверены, что рассказ о постыдном деле столько же безболезнен и опасен, как и самое дело. Ты возразишь, что и в священном Писании упомянуто о позорище (1 Кор. 9,24). Это правда; но правда и то, что нельзя без срама смотреть на все то, что происходит на позорище, а именно: на кулачный бой, на попирания ногами, на пощечины и на другие буйства, обезображивающие лице человека, сотворенного по образу Божию. Благоговея к религии, ты не станешь одобрять безумного бега и бешеных схваток, сопровождающих игру в диск, равно как и других телодвижений, одно другого сумаcброднейших. Уважая справедливость, ты не будешь выхвалять напряжения телесных сил, служащего единственно к тщеславию того, кто их употребляет, и к унижению того, против кого он их употребляет; еще менее можешь ты восхищаться наукою, выдуманною празднолюбивыми греками, подделывать или подкрашивать тело свое на манер чучел, как бы для того, чтоб изменить то тело, которое Бог вам даровал. Нет! Люди, занимающиеся подобными ремеслами, заслуживают одно наше омерзение. Вообще борьба есть изобретение сатаны: он начал ее с тех пор, как искусством своим поверг ниц наших прародителей. Движения борцов не иное что, как увертки, похожие на извивания адской змеи. Они цепляются, чтоб остановить противника, нагибаются, чтоб обхватить его, скользят, чтоб от него увернуться. Люди борются и сражаются, скажешь ты, для того только, чтоб иметь удовольствие удостоиться получения венков. Но венки сии для какого употребления могут служить христианам?

XIX.

. Нужно ли после сего говорить о том, осуждается ли священным Писанием Амфитеатр? Если мы можем доказать, что жестокость, свирепство, варварство, нам позволительны: то не о чем и толковать: пойдем в Амфитеатр. Если мы таковы, как о нас говорят: то станем насыщаться кровью человеческою. Ты скажешь, может быть, что злодеи должны быть наказываемы. Кто станет о том спорить, исключая разве самых злодеев? Я согласен на то; но согласитесь же и вы, что доброму человеку нельзя любоваться казнью человека злого: он скорее должен скорбеть о том, что подобный ему человек имел несчастие впасть в преступление, заслуживающее строгого наказания. Впрочем, можно ли ручаться за то, чтоб одни только прямо виновные предавались на растерзание зверям и подвергались другим казням? Не случается ли иногда, что и невинные к тому приговариваются или по злобе судии или по небрежению адвоката или по неправильности судопроизводства? Гораздо лучше не присутствовать при казни злых и при гибели добрых людей, если только сии последние могут именоваться добрыми. Нет сомнения, что из числа гладиаторов есть и невинные люди, приносимые в жертву удовольствию публики. Другие из них приводятся, как виновные. Но как? За легкую, например, кражу приучаются они быть человекоубийцами. - Впрочем, все подробности, мною здесь описанные, должны служить как бы ответом одним язычникам. Сохрани Бог, чтобы христианину нужны были дальнейшие на сей счет сведения для отвержения всякого рода зрелищ. Никто лучше не знает, что происходит в амфитеатре, как тот, кто продолжает посещать его. Что до меня касается, я лучше хочу ни о чем не говорить, нежели приводить иное на память.

XX.

Итак не легковерна ли и не жалка ли отговорка людей, желающих вод пустыми предлогами уверить себя, что подобные удовольствия им не запрещены? Когда, говорят они, нет в священном Писании решительного постановления, осуждающего зрелища: то разве христианин не может на них присутствовать? Недавно слышал я человека, рассуждающего еще следующим образом. Не только солнце, во и Сам Бог с высоты небес смотрят на комедию, на сражения гладиаторов и на другие игры, и от того не получают никакой нечистоты. - Это правда, всякому известно, что солнце лучами своими освещает лужу, и остается не запятнанным. Если бы Бог не взирал на наши преступления и позорные дела: то, может быть, не подвергались бы мы тогда и строгости суда Его. Но, увы! Он видит их, Он не может не видеть ваших грабежей, ваших обманов, наших прелюбодейств, ваших неправд, наших идолопоклонств, ваших зрелищ; потому-то мы и не должны на сих последних присутствовать, чтобы не увидел вас Тот, кто все видит. О дерзкий человек! Тебе ли сравнивать виновного с Судиею? Один виновен в том, что преступление его открыто, а другой есть Судия: нет ничего, чего бы Он не мог открыть. Думаешь ли ты, что дозволено предаваться ярости вне цирка, беспутствовать вне театра, бесчинствовать вне позорища, быть жестоким вне амфитеатра, потому что Бог видит все и вне портика и вне лож, и вне ступеней? Не обманывайся: что Бог осуждает, то нигде и никогда не позволительно; что Бог запрещает, то всегда законопротивно. В сем-то и состоит истина и полнота Христианской нравственности соблюдение страха Божия и верность в повиновении, подобающем Богу. Никогда не должно нарушать строгих Его повелений и мечтать о послаблении вечных Его судов. Что само по себе добро, то никогда не может быть злом, равно как что само по себе зло, то никогда не может быть добром. Все измерено и определено истиною, никогда не изменяющеюся.

XXI.

Язычники, не имеющие сей полноты истины, потому что не хотят познать Виновника и Учителя истины, судят о добре и зле по своим прихотям. Что сегодня кажется им добром, то завтра для них зло; что считают они в одном месте запрещенным, то в другом признают позволенным. Что ж из того происходит? Вот что. Кто на улице посовестился бы поднять несколько робу, чтоб исправить свою нужду, тот в цирке становится столько бесстыден, что без всякого зазрения перед всем светом обнажает такие части тела, которые наиболее должен бы скрывать. Кто перед дочерью своею не смел бы произнести ни одного неблагопристойного слова, тот сам ведет ее в комедию, чтоб она слышала самые скверные речи, и видела всякого рода неприличные коверканья. Кто за долг себе поставляет украшать буйных людей, тот одобряет атлетов, когда они на позорище друг другу наносят кровавые раны. Кто ужасается, глядя на труп человека, умершего обыкновенною смертью, тот в амфитеатре находит удовольствие пресыщать взоры свои, смотря на тело, которого члены, в куски изорванные, плавают в излившейся из него крови. Кто по обязанности своей должен присутствовать в амфитеатре для наказания человекоубийцы, тот сам ведет туда на убой жалкого раба, подгоняя его палочными ударами. Кто хочет и требует, чтобы каждый убийца предан был на растерзание свирепому льву, тот просит о даровании свободы гладиатору в награду если бы он вышел из сражения победителем; в случае же смерти его, изъявляет о нем чувствительное сожаление и сострадание, хотя сам же был орудием его смерти, и не оказал к нему сначала ни малейшего человеколюбия.

XXII.

Станем ли мы дивиться непостоянству сих слепых людей, судящих о добре и зле по собственному своенравию? Вот новое тому доказательство. Правители республики, судии и распорядители игрищ, лишают всякого почетного звания подвижников цирка, атлетов, комедиантов, гладиаторов (то есть, тех самых весельчаков, которым знатные римские дамы приносят в жертву свое сердце, а часто и самое тело, вступая с ними в постыдные связи, хотя публично подобные связи и порицают); правители, говорю, предают сего рода людей последнему уничтожению, не допуская их пользоваться никакими нравами и достоинствами ни в судилищах, ни в сенате, ни в преимуществах патрициев, ниже в других каких-либо должностях. Чудное дело! Они объявляют их бесчестными людьми; а между тем охотно присутствуют на их игрищах. Они любят тех, которых наказывают; презирают тех, которых одобряют; хвалят дело, а делателя позорят. Какой странный род суда бесчестить человека за то самое, за что воздается ему честь, или лучше сказать, какое безмолвное сознание злого дела, когда тот, кто его производит, сколько бы ни доставлял удовольствия, предается бесславию!

XXIII.

Если человеческое правосудие осуждает сих несчастных людей, не смотря на забавы, доставляемые ими своим судьям, если и оно исключает их из всякого почетного звания, заточая их часто в ужасные и пустынные места: то во сколько крат строже явится некогда против них правосудие божественное? Думаете ли вы, что Бог может одобрить сего возницу в цирке, возмущающего столько душ, возбуждающего столько исступления, тревожащего столько зрителей? Полагаете ли вы, что он весьма приятен небу, когда, увенчанный цветами подобно языческому жрецу, или облеченный в испещренную ризу подобно гаеру, является стоящим торжественно на колеснице? Смотря на него, не скажете ли вы, что диавол возносит своего Илию на небо, как некогда Бог восхитил туда истинного Илию? Равным образом думаете ли вы, что Богу нравится комедиант, с таким старанием. обривший себе бороду, и чрез то обезобразивший дарованное ему лице? Не доволен будучи тем, что сделался видом подобен Сатурну, Бахусу или Изид, он дозволяет дать себе столько пощечин, что как будто сам диавол учит его: но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую (Мф. 5,39). Сей соперник Божий знает, что кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть? (Мф. 6,27); но учит трагических актеров подыматься на каблуках, как бы издеваясь над сими словами. Полагаете ли вы также, что употребление масок одобряется Богом? Спрашиваю: если запрещены нам всякого рода кумиры и подобия: то не строже ли еще взыщет Он за то, что мы безобразим образ Его? Нет! Виновник истины не может одобрять ничего лживого. Он считает за некоторый род прелюбодеяния все то, что мы изменяем в Его творении. Осуждая всякого рода притворство, помилует ли Он комедианта, подделывающего свой голос, свой возраст, свой пол, представляющего из себя влюбленного или гневливого человека, проливающего лживые слезы или испускающего ложные вздохи? Когда Господь заповедал в законе Своем : и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий делающий сие (Вт. 22,5): то думаете ли вы, что Он не осудит того, кто приемлет не только одежду, но голос, телодвижения и поступь женщин? Считаете ли вы также, что искусный мастер в кулачном бою останется без наказания? Для того ли Создатель дал ему крепкие мышцы; чтоб он подвергал их ударам кистеня? Для того ли получил он уши, чтобы терпеть заушения? Для того ли дарованы ему глаза, чтобы лопаться от досад? Не говорю уже о тех, которые подталкивают других и заставляют их подойти ближе ко льву, дабы показаться не столько жестокими, как зверь, их терзающий?

XXIV.

Нужны ли еще какие доказательства для убеждения истинных служителю Божиих возгнушаться всем тем, что принадлежит к зрелищам, так как все сие противно божественному их Учителю? Если правда, как уже мною замечено, что зрелища установлены в честь диавола, если постановка их есть творение рук того же диавола, так как все, что не от Бога, происходит от диавола же: то из сего явствует неоспоримо, что это суть дела сатаны, от которых мы при крещении совершенно отреклись. Стало быть, того, что мы тогда прокляли, нам не должно уже искать ни нашими деяниями, ни нашими словами, ни нашими взорами, ни нашими пожеланиями. А притом нарушить обещание наше, не тоже ли самое, что сокрушить крещение? Но для вашего еще убеждения спросим самих язычников. Спросим их: позволяется ли христианам присутствовать на зрелищах? Что они отвечать будут? Этот человек, скажут они, без сомнения сделался христианином, потому что отстал от зрелищ, не является уже на них. Из сего вы можете видеть, что кто не лишает себя сего отличительного признака, тот не христианин. Какая же надежда остается сему несчастному? Воин не перебегает ко врагам иначе, как оставя прежнюю свою службу, покинув знамена своего Государя, нарушив верность к нему, поклявшись умереть с теми, кому передается.

XXV.

Вероятно ли, чтобы христианин беглец действительно помышлял о Боге в такое время и в таком месте, где ничто не напоминает ему присутствия Его? Вероятно ли, чтоб он сохранял спокойствие души там, где пристрастно держит сторону гладиатора? Легко ли держаться правил целомудрия и стыдливости там, где глаза устремлены на позорные телодвижения комедианта? Можно ли где встретить более соблазна, как на зрелищах в блестящих и чрезвычайных украшениях и в толпе сидящих в смешении мужчин и женщин? Смешение чудовищное, подающее тем и другим повод к взаимным разговорам, воспламеняющим искры плотской похоти! Прибавьте к сему, что первая мысль при входе в какое либо зрелище состоит в том, чтобы видеть других и себя показать. Впрочем, при ужасных восклицаниях актера, удобно ли внимать спасительным увещаниям пророка? Удобно ли соединять пение псалмов с женоподобными песнями оперы? Смотря на двух атлетов, окровавливающих друг друга кулачными ударами, удобно ли приводить себе на память сделанное вам запрещение воздавать зло за зло? Можно ли наконец научиться кротости и человеколюбиво, услаждаясь видом людей, терзаемых медведем, или видом двух гладиаторов, сцепившихся один с другим, и обтирающих кровь, из них льющуюся? - Боже милосердый! Избавь служителей Твоих от пожеланий участвовать в столь гибельных увеселениях. О братья любезные! вникните, что мы делаем, переходя из церкви Божией в храм диавола, из священного места в место злочестивые, из сияния небес так сказать в тину земную. Руки, подъемлемые к Господу, спустя минуту утомляем мы на одобрение шутов; устами, произносившими аминь при совершении богослужения, выхваляем мы гладиатора в амфитеатре; в кроме всего сего сметь ли вам кому другому, а не Иисусу Христу Богу вашему, говорить: будь благословен!

ХХVІ.

Нечему после сего удивляться, что диавол легко овладевает сими неверными христианами. Бог попускал сие неоднократно; доказательством тому может служить трагический пример одной женщины, которая пошедши в комедию, возвратилась оттуда, будучи одержима бесом. Когда нечистый дух был заклят и сброшен, за чем вошел в нее, то он отвечал: я не напрасно овладел ею, я нашел ее у себя. Известно также, что другая женщина видела во сне обезьяну в тот самый день, когда ходила она слышать одного комедианта, и что имя комедианта сего часто повторялось в устах ее с ужасными угрозами: через пять дней ее не было уже в живых. Множество есть других подобных примеров с людьми, лишившимися Господа за то, что имели общение с диаволом, присутствуя на зрелищах; ибо никто не может служить двум господам (Мф. 6,24). Какое отношение может существовать между светом и тьмою, между жизнью и смертью? Мы должны предавать проклятию сии языческие собрания, как потому что в них хулится имя Божие, так и потому, что там же люди заботятся о предании нас на растерзание львам, советуются о предприятии против нас гонений, избирают лазутчиков для отыскания христиан и для их мучения.

XXVII.

Что ты делать станешь, когда будешь включен в число буйных участников в сих злочестивых советах? Бояться гонения от людей тебе не для чего: никто не сочтет тебя христианином, когда ты присутствуешь на зрелищах. Но помысли о том, что скажет о тебе Господь на небесах; не явится ли оттуда против тебя множество свидетелей? В то время как ты находишься в храме диавола, тысячи ангелов взирают с небес на тебя; они особенно замечают того, кто произносит хулу, кто ее слушает, кто предает сатане язык свой и уши свои, чтобы противиться Богу. Не решишься ли ты после сего бежать из сих собраний, бунтующих против Иисуса Христа, оставить сии скопища, исполненные разврата, удалиться от сего воздуха, зараженного гласом несметного множества вопиющих злодеев? Положим, что на сих зрелищах происходят иногда вещи, в самом деле приятные, простые, скромные и даже не бесчестные; во вспомни, что обыкновенно яд смешивается не с желчью и чемерицею, а с сладкими и вкусовыми жидкостями. Так всегда диавол поступает; он кроет смертельный яд свой в яствах, наиболее приятных и лакомых. Следовательно, все то, что в зрелищах покажется тебе великим, вежливым, сладкозвучным, веселым, утонченным, гармоническим, ты должен принимать за мед, отравленный ядом. Обращай внимание не столько на удовольствие уст, сколько на опасность, неминуемо сопряженную с сим удовольствием.

XXVIII.

Предоставь клевретам диавола суетное удовольствие пресыщаться яствами, им от него предлагаемыми. Они могут исправно являться на места, назначенные для зрелищ, по приглашению своего патрона. Для вас не наступило еще время празднеств и увеселений. Мы не можем веселиться с язычниками, потому что и они не могут с вами веселиться. Каждому своя доля: они теперь в радости, а мы в печали. Иисус Христос сказал ученикам Своим: мир возрадуется, вы же печальные будете (Иов. 16,20). Будем воздыхать, доколе язычники радуются, дабы и вам возрадоваться, когда они воздыхать станут. Остережемся теперь веселиться с ними, дабы некогда нам не восплакать, как они восплачут. - О, ученик Христов! Ты слишком изнежен, когда думаешь найти удовольствие в сем мире, или лучше сказать, ты безумен, когда радость мира сего считаешь за истинное удовольствие. Философы имя удовольствия или услаждения приписали спокойствию души, и принимают спокойствие сие за основание своих радостей, своих увеселений и своей славы. Ты же напротив того воздыхаешь о смутах и тревогах цирка, театра, амфитеатра и других позорищ. Смеешь ли ты думать, что нам жить нельзя без удовольствий, нам, долженствующим находить величайшее удовольствие в том, чтобы не жить? Чего нам лучше желать, как не того, чтобы вместе с Апостолом имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше (Флп. 1,23)? Там должно быть и удовольствие наше, куда стремится наше желание.

XXIX.

Но если ты думаешь, что нельзя проводить жизни сей без какой-либо приятности: то почему ты столько неблагодарен, что не хочешь ни признать ни вкушать различных удовольствий, которые Бог произвел и которые слишком достаточны для удовлетворения твоих желаний? Чего лучше и счастливее, как быть примиренным с Богом Отцом и с Иисусом Христом, Сыном Его! Чего прибыльнее как познать истину, открыть свои заблуждения и получить прощение в содеянных прежде преступлениях? Чего приятнее, как удаляться от приятностей, презирать мир сей, наслаждаться истинною свободою, спокойствием доброго к себе доверия святостью жизни и отсутствием боязни смерти? Какое больше удовольствие, как попирать ногами языческих богов, изгонять бесов, пользоваться дарами чудесных врачеваний и небесных откровений, и наконец жить и быть всегда с Богом? Вот прямые услаждения христиан, вот безвинные их зрелища, не стоящие им ничего! Сравните с сими святыми зрелищами суетность игрищ цирка, быстрое прохождение всех вещей мира сего, переменчивость и стремительный бег времени, пределы наших усилий. Возьмите лучше сторону христианских обществ, одушевите себя воззрением на небесное знамя, воспрянете при звуке трубного гласа ангела, возжелайте получить славную пальму мученичества. Если вы прельщаетесь поэзиею: то у вас довольно других книг, кроме языческих; у вас довольно прекрасных стихов, довольно превосходных поучений, довольно гимнов, довольно музыкальных хоров. Это не грубые басни, но священные истины; не скопище надутых строф, но сокровище чистых и безпритворных изречений нравственности. Нужны ли вам сражения, борьбы, победы: христианство представит вам и их во множестве. Взгляните, как нечистота низлагается целомудрием, коварство побеждается верою, жестокость одолевается милосердием, буйство низвергается смирением: вот сражения, свойственные христианам, сражения, со славою нас венчающая! Хотите ли вы видеть еще и кровь пролитую: у вас есть спасительная кровь Иисуса Христа.

XXX.

Но в особенности какое будет зрелище, когда все народы земли соберутся вместе, и, скорее чем вообще думают, узрят Господа на облаках торжествующим, исполненным славы и величия, признанным от всех за истинного Сына Божия! Какая в сей день будет радость ангелов, слава святых, награда праведников и велелепие нового Иерусалима, в котором они будут царствовать вечно! Правда, что вместе с тем представится также зрелище совсем другое, я хочу сказать, страшный день суда, день из всех дней последний и первый день вечности; тот день, которого язычники не ожидают, и над которым издеваются; тот день когда столь многие пышные и древние памятники гордости человеческой уничтожатся, и вся земля с жителями своими истребится потоками огня (2 Петр. 3,10). Какое тогда будет обширное позорище, какое изумление, или, если угодно какой для нас предлог к радости и удовольствию, когда множество знаменитых, неверующих государей, почитавшихся за царей неба и земли, станут тогда наполнять воздух вздохами среди мрачных пропастей ада со своим богом Юпитером и со всеми своими любимцами и приверженцами! Какое внезапное восхищение, когда мы увидим, что столько правителей, столько судей, столько гонителей имени христианского, горят неугасимым огнем, который будет гораздо несноснее огня, пожиравшего мучеников, между тем как сии последние возрадуются и возвеселятся, взирая на их жестокую и вечную казнь! Присовокупите к сему, что множество гордых философов, славившихся именем мудрецов, будут тогда покрыты стыдом и также преданы огню в присутствии несчастных своих учеников, которых сии безумные наставники старались уверить, что в мире нет провидения, что души ваши ничто, что они никогда не соединятся вновь с телом. Наконец прибавьте, сколько поэтов вострепещет от страха и ужаса не веред каким ни будь Миносом или Радамантом, во вред судом Иисуса Христа, о котором они никогда и помыслить не хотели! Тогда-то трагические актеры под бременем своего несчастия будут испускать вопли гораздо плачевнее и громче, нежели какими прежде оглашали театр. Тогда-то шуты и гаеры явятся в настоящем своем виде, изгибаясь от пламени, их пожигающего. Тогда-то надменные возничие цирка будут более и более поражать взоры наши, восседая на огненной колеснице, окруженные отовсюду пламенем. Тогда-то увидим мы многих гладиаторов, пронзенных не острием копия как прежде в их Академиях, но множеством огненных стрел, со всех сторон сыплющихся. Правда однако ж, что я не обращу тогда внимания моего столько на сих жалких бедняков, сколько на тех чудовищ бесчеловечия (Иудеев), которые изощряли прежде бешенство свое против Самого Господа. Вот, скажу я им, тот Сын плотника и бедной матери, тот истребитель суббот, тот Самаритянин, тот одержимый бесом человек; вот тот, кого вам продал изменник Иуда, кто терпел от вас удары и заушения, кого обезобразили вы оплеваниями, кого напоили желчью и уксусом; вот тот, кто будто бы тайно похищен был учениками Своими для уверения других, что Он воскрес! - Чтобы видеть столь величественное зрелище, чтобы доставить вам столь великолепное увеселение: что тут в состоянии сделать какой либо Претор, Консул, Квестор или первосвященник? Вы, может быть, возразите мне на сие, что такое зрелище далеко еще от нас. Нет, братия мои. Вера делает вам его близким, и мы можем воображать его как бы уже происходящим пред нашими глазами. Впрочем, какие тогда должны для вас быть те радости и утешения, не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его. (1 Кор. 2,9)? Поверьте, что они бесконечно превосходят все мнимые удовольствия Цирка, Театра, Амфитеатра и всех других позорищ, какие суета ни изобрела для зрелищ.


ОБ ОДЕЯНИИ ЖЕНЩИН

Источник: Творения Тертуллиана, христианского писателя в конце второго и в начале третьего века. 2-е изд.: СПБ: Издание Кораблева и Сирякова, 1849. с. 162-171.

Перевод: Е. Карнеева

OCR: Одесская богословская семинария Если бы на земле было более веры, нежели сколько ожидается награды на небесах: то я уверен, возлюбленные сестры мои, что ни одна из вас, познавши Бога и размыслив о собственном бедствии, не захотела бы казаться веселою, а тем паче гордою, в своем одеянии; но напротив того верно старалась бы носить самые грубые и простые одежды. В таком наряде каждый сознавал бы в вас Еву огорченную и кающуюся, и вы бы могли скромностью своею изгладить с одной стороны стыд первого преступления, навлеченного на вас праматерью вашего, а с другой упрек, делаемый полу вашему в том, что он был причиною гибели всего рода человеческого. Всякая жена не может не сознать в лице своем первопреступной Евы, потому что она подобно ей рождает детей в болезнях, терпит теже муки, состоит в тон же зависимости. Наказание первой жены не перестает лежать на всем ее поле, который по сему как будто не может не участвовать и в ее преступлении. Как же, несчастная жена! Ты была так сказать дверью для диавола, ты получила от него для нашей гибели запрещенный плод, ты первая возмутилась против Творца твоего, ты соблазнила того, на кого диавол не смел напасть, ты изгладила в человеке лучшие черты божества, наконец исправление вины твоей стоило жизни Самому Сыну Божию; и после всего сего ты мечтаешь, ты смеешь украшать всячески ту кожу, которая дана была тебе единственно для прикрытия стыда (Быт. 3, 21).

Если бы с самого начала мира были в употреблении тончайшая Милезийская шерсть и собираемая Скифами с дерев хлопчатая бумага, если бы роскошь установила с тех пор ценность багрянице Тирской, вышиванью Фригийскому и тканью Вавилонскому, если бы люди начали с того времени придавать блеск одеждам посредством белизны жемчуга и ослепительного сияния драгоценных камней, если бы скупость человеческая тогда же извлекла золото из сердца земли, если бы любопытство жен изобрело употребление зеркала для легчайшего обмана глаз заимствованными приятностями, если бы вся сия смесь гордости и суетности совместна была в мире с самого начала его: то думаете ли вы, любезные сестры, что праматерь ваша Ева, отягощенная бременем своего греха, изгнанная из рая сладости, из жилища счастья, полумертвая как от раскаяния, так и от предчувствия заслуженной ею смерти, думаете ли вы, говорю, что она в сем состоянии стала бы заботиться о столь многих суетных и пышных украшениях для прикрытия бедного своего тела и для избежания от стыда, грехом причиненного? И так если вы хотите оживить в себе праматерь свою Еву, изморенную и кающуюся: то вам не надобно искать и звать того, чего она не имела и не звала во время своей жизни, Все сии суетные украшения приводят только в замешательство жену, изъятую от благодати и почти уже осужденную: она кажется ни к чему иному не служат, как к погребальной ее церемонии.

Изобретатели сих украшений, я хочу сказать, мнимые сыны Божии, оставившие Бога для обладания дочерьми человеческими (Быт. 6,2), были за то осуждены на смертную казнь, и сие послужило также к бесславию жены. Они-то или потомки их изобрели или открыли многие вещи, скрываемые тщательно природою, и научились многим искусствам, которых лучше бы было не знать; они-то, говорю, показали людям, как искать металлов во внутренности земли, они открыли силу и качество трав; они первые стали производить чары, и возмечтали в расположении звезд найти пауку знать будущность. Главное же старание их состояло в том, чтобы доставить женам все те орудия суеты, которыми она себя украшают с такою разборчивостью: из их рук истекли блеск бриллиантов, которыми сияют ожерелья, все золото на запястьях, приятное разнообразие цветов тканей, словом сказать, все многоразличные вещества, которыми жены пользуются для прикрасы себя и для сокрытия лица своего. О свойстве всех сих вещей можно судить по качествам их изобретателей: тот должен быть совершено слеп, кто не увидит, что грешники никогда не доведут до невинности, что любовники-соблазнители никогда не научат блюсти целомудрие, что сии так сказать духи возмутительные, или клевреты их, никогда не поселят в нас страха к тому Богу, которого они оставили. Если бы изобретения их были настоящие науки: то столь негодные учители не могут порядочно в них наставлять; если же дары сии не иное что, как залог распутства: то что постыднее быть может?

Есть предание, что соблазнителями дочерей человеческих, о которых упоминается в книге Бытия, были падшие отверженные ангелы, и что они, позавидовав предназначению, обещанному жене стереть главу змию, то есть, сатане, решились не только, обольстив означенных дочерей, повредить сему предназначению, но изобрели к тому и наилучшее средство, состоящее в том, чтоб ослепить их пышным убранством, столь сильно подстрекающим врожденное им любопытство. Но кто бы ни были обольстители женского пола, кто бы ни были изобретатели тех искусств и тканей, которая порождают суету, особенно в сердцах женщин, постараемся исследовать самую природу и сущность сих вещей, дабы в точности узнать, какие причины побуждают нас искать их с таким усердием. Под словом одеяние женщин я разумею, во-первых, собственно одежду их, золото, серебро, драгоценные камни и прочие принадлежащие к тому украшения, во вторых крайнюю их заботливость убирать разнообразно волосы, поддерживать свое дородство, сохранять свежесть и цвет лица, и применять к светскому образу жизни прочие части тела, подверженные взорам людей. Я полагаю, что первая из сих прихотей происходит от тщеславия, а вторая есть настоящее распутство. Предоставляю рассудить христианским женам, служительницам Божиим, могут ли они найти тут что либо похожее на смирение, что либо сообразное с целомудрием, которое первым долгом своим поставили они блюсти ненарушимо.

Что такое есть золото и серебро, составляющие главнейшее вещество великолепия светских людей? От чего вещество сие, которое есть таже земля, для них драгоценнее, нежели земля, попираемая ногами? Не от того ли, что извлечение его из глубоких пещер, где оно создано, стоит часто жизни тем несчастным, которые осуждены добывать его оттуда? Или от того, что изменив вид свой от огня, приемлет оно имя металла, дабы служить к такому употреблению, на какое честолюбие человека обратить его пожелает? Я не нахожу во всем сем ничего иного, как тоже самое, что происходит с железом, медью и другими произведениями земли и обыкновенными металлами; а потому безрассудно полагать, чтобы драгоценные сии вещества одарены были от природы каким либо преимущественным достоинством против других металлов; но напротив того, ничего нет благоразумнее, как предпочесть им железо и медь, потому что от сих последних приобретаем мы гораздо больше пользы и услуг, нежели от золота и серебра, которые иногда по справедливости обращаются на одинаковое с ними употребление.

Не встречались ли часто железные кольца и другие того металла утвари между триумфальными украшениями? Не сохраняются ли и доныне медные сосуды, сделавшиеся драгоценною редкостью от древности? А обручальные кольца, которые и теперь делаются из железа, не служат ли доказательством, что металл сей приличен для украшения, между тем как они свидетельствуют и об умеренности отцов наших? Пусть люди, привязанные к золоту и серебру, покажут мне, какое можно сделать из них полезное и нужное употребление, подобно употреблению железа и меди. Никогда земля не была обрабатываема золотом, и корабли не строились из серебра. Никогда золотой меч не защитил ничьей жизни, и серебряные стены не служили оплотом для людей ни против непогод, ни против неприятельских нападений. Наконец золото и серебро никогда не употреблялись для добычи и обработки железа, между тем как сами они ни к чему годны без помощи железа. Из всего сего не вижу я, чтобы золото и серебро получили от природы какое либо преимущество перед другими металлами.

Можно ли также что лучшего сказать в пользу драгоценных камней, почитаемых дороже золота и серебра? Не одинакового ли они вещества с кремнями и бесплодным хрящем, которые не иное что, как извержения земли? О сих драгоценных камнях можно уже решительно сказать, что они никакой прямой пользы не приносят. Их нельзя употребить ни для фундаментов домов, ни для постройки крепостных стен, ни для покрытия зданий, ни для устройства террас. Они служат единственно для удовлетворения честолюбия женщин и для умножения их гордости; и для сего-то изящного употребления, их с таким трудом полируют, чтобы придать им более блеска, так искусно обделывают, чтобы поражать взоры отличным соединением и разнообразием цветов, так осторожно прокалывают, чтобы привешивать к ушам, так мастерски оправляют золотом, чтобы смесью сего металла придать им новую красу.

Но честолюбие не довольствуется сими извлекаемыми из земли вещами. Ему нужно, чтобы люди погружались в глубину моря, и там отъискивали и почерпали для него новую пищу из самомалейших раковин; и что всего удивительнее, так именуемый жемчуг не иное что есть, как недостаток сих раковин, как болезненный нарост, образующийся внутри сих животных. Вообще нет в свете ничего, чем бы не воспользовалась суета для своего удовлетворения: она проникает даже в голову дракона, чтобы найти там для украшения своего мнимо-драгоценный камушек, как будто бы для женщины христианки не довольно того, что прародительница ее научилась от змия ослушаться Бога, и как будто бы нужно ей от животного, послужившего орудием нашему искусителю, заимствовать вещество для вящего воспламенения в себе огня честолюбия в гордости. Не думаете ли вы, любезные сестры, что лучшее средство стереть главу змию состоит в том, чтобы так дорого ценить его извержения? Не явный ли это признак, что вы безмолвно ему покоряетесь, когда носите на голове своей сии камушки, когда поставляете за славу украшать ими чело свое?

Когда бы ценность столь много уважаемых вами вещей признаваема была по крайней мере общим согласием и одобрением всех народов: то я мог бы подумать, что вы позволили себе увлечься могущественною силою общего мнения. Но вещества сии, почитаемые вами за драгоценность, презираются в тех землях, откуда приходят, и высоко ценятся только там, где они чужды, то есть, где неизвестна настоящая их цена. Изобилие сих вещей поселяет к ним равнодушие; и у Парфян, Медов и других народов, обилующих золотыми копями, часто куются из золота цепи для рабов и преступников, так что сии последние, отягощаясь так именуемым у нас богатством, бывают тем несчастнее, чем более богаты, и тем самым доказывают ту истину, что золото может иногда быть предметом презрения.

У сих народов не более уважаются и драгоценные камни. Мы видели недавно в Риме, с каким пренебрежением они поступают с ними. Знатнейшим нашим дамам стыдно было смотреть, на какое употребление варварские сии народы обращали наилучшие их украшения. Изумруды, испещрявшие изгибы их поясов, и бриллианты, вставленные в ножны мечей их, небрежно скрывались под самою простою одеждою; а жемчуг, покрывавший их башмаки, часто и сам покрыт был грязью. Они носят драгоценности в таких только местах, где нельзя их видеть, как будто бы хотели научить римских дам, что стыдно им превозноситься ими. Они не довольствуются тем, что одевают рабов своих в дорогие разноцветные ткани, но обыкновенно покрывают ими стены домов своих, считая их как бы нестоящими того, чтобы человек их употреблял. Они предпочитают багрянице одежду простого естественного цвета.

Не думаю я, чтобы такое общее презрение к сим вещам могло быть подвергнуто порицанию и считаться варварским. Какое другое заключение можно извлечь из сего сверхъестественного смешения цветов и разнообразия тканей, как не то, что Бог не в состоянии был сотворить таких овец, на которых шерсть была бы багряного или другого блестящего цвета, в какой она теперь окрашивается? А, как известно, что Он мог бы и сие сотворить: то надлежит согласиться, что Ему было то не угодно, потому что Он того не сделал; стало быть, изменять волю Его, есть не иное что, как дерзость. Таким образом, вещи сии, происходящие не от Бога, не составляют добра, но суть изобретение противника Его, то есть, диавола, извращающего все естественное. Что не от Бога, то происходит от соперника славы Его; а соперник сей не иной кто, как диавол со своими ангелами.

Но, возразите вы, все сии ткани произведены собственно не руками Божиими. - Пусть так. Однако ж вы употребляете их не сообразно с волею Божьею. Это похоже на то, как если бы вы захотели уверить меня, что языческие зрелища, против которых пред сим я писал, и самое идолопоклонство, согласны с волею Божьею, потому что Бог сотворил вещи, употребляемые людьми на сии мерзости. Стало быть, если христианину не дозволено присутствовать на языческих зрелищах: то он равномерно не должен присваивать себе и права обращать в свою пользу золото и драгоценные камни, созданные Богом единственно для Его славы.

Но как удален преступный и тщеславный век сей от исполнения воли Божией! В то время как Бог распределил все вещи различно по различным землям, так что она взаимно бывают редки и чужды там, где не родятся, мы вместо того, чтобы довольствоваться произведениями, по воле Божией собственно нам предоставленными, обуревается слепою похотью новизны, и к несчастию стремимся сердцем и душою обладать такими вещами, которые Бог определил в пользу других народов.

Сия проклятая страсть не имеет границ, как скоро мы ей покоримся, и непомерное стремление к обладанию редких вещей, возбуждаемое честолюбием, до того исполняет сердце наше тщеславием, что для нас бывает почти уже невозможно обуздывать его; влечение же к тщеславию, не основанное на добрых делах, поддерживается единственно похотью, самою опасною болезнью ума человеческого, которая важнее, чем более воспламеняется. Похоть становится тем ненасытнее, чем обширнее бывает обладание вещами. Мы видим разорение знатнейших фамилий от приобретения каких-нибудь ящиков и шкатулок; видим вуали, стоящие до двадцати пяти тысяч золотых монет; видим стоимость целых лесов и островов, украшающих нежную голову; видим несметные доходы, висящие на ушах честолюбивой красавицы; видим на пальцах стоимость нескольких мешков золота. Можно ли сказать после сего, чтобы честолюбие не торжествовало, когда на женщин тратятся столь неимоверные издержки?


О ЖЕНСКИХ УКРАШЕНИЯХ

Источник: Творения Тертуллиана, христианского писателя в конце второго и в начале третьего века. 2-е изд.: СПБ: Издание Кораблева и Сирякова, 1849. с. 172-192.

Перевод: Е. Карнеева

OCR: Одесская богословская семинария

I.

Знаменитые служительницы Бога живого, любезнейшие во Христе сестры мои! Позвольте, чтобы я в качестве вашего собрата, хотя и считаю себя недостойным сего достохвального имени, представил вам сие краткое поучение, движимый не чувством тщеславия, но одним побуждением любви к делу вашего спасения; дело же сие, о котором все мы равно должны пещись, состоит главнейше в неукоризненных доказательствах вашей чистоты. Как мы все составляем храм Божий чрез освящение нас Духом Святым при крещении: то чистота сия должна быть так сказать привратником и стражем сего храма, дабы не входило в него ничто нечистое, ничто мирское, и дабы Господь, в нем обитающий, видя жилище Свое оскверненным, не удалился из него с негодованием. Но я не имею теперь намерения показать вам необходимость чистоты: божественные заповеди довольно на сей счет положительны. Я ограничусь только объяснением вам одной важной обязанности, относящейся к сей добродетели, обязанности, какую вы должны соблюдать в рассуждении вашей внешности. Многие из вас (позвольте мне сделать вам сей упрек, хотя никто не достоин столько упреков, как я), многие из вас, под видом мнимого неведения или смелого притворства, ведут себя по наружности довольно невоздержно, как будто бы чистота состояла только в том, чтоб удаляться от грубых плотских удовольствий, и как будто бы наружность, то есть, наряды и украшения тела, совершенно ничего не значили.

Особы сии ничего не упускают к поддержанию своей красоты и мнимого своего благоприличия, так что никакого почти различия нет между ними и языческими женами, которым истинное целомудрие по несчастию неизвестно. Я говорю, что сии неверующие не знают истинного целомудрия, потому что кто не знает истинного Бога, виновника и хранителя всякой истины, тот не может следовать иным путем, как путем заблуждения и лжи. Действительно если бы даже и можно было поверить, что между язычницами существует целомудрие: то, однако ж, сия их добродетель столько несовершенна и недостаточна, что, как бы они ни были целомудренны в душе, но роскошь одеяния их обнаруживает в них наклонность к разврату. Суетность их такова, что если нельзя иметь полного удовольствия, то они рады воспользоваться частичкою оного. Сколько между ними таких, которые, притворяясь, что хотят нравиться только мужьям своим, употребляют особенное старание украшать и наряжать тело свое для привлечения взоров чужих мужчин, сколько бы ни казалось по наружности, что они не имеют тут никакого дурного намерения? Скажем еще более. Обыкновенно случается с сими целомудренными язычницами, что если он и не смеют сделать преступления, то имеют к тому желание, или если теперь и не желают, то по крайней мере не заботятся искоренить в себе такое желание. Должно ли сему удивляться? Все, что не происходит от Бога, не может не быть безнравственно. Язычницы сии, не имея возможности достигнуть до совершенного добра, портят и малое добро, которым они обладают, примешивая к нему зло.

II.

Вам, любезнейшие сестры, надлежит отличаться от них в одеянии столько же, как вы от них отличаетесь во всем прочем, будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный (Мф. 5,48). Сие совершенство, я хочу сказать, христианская чистота, должно не только отнять у вас желание быть любимыми, но заставить вас ненавидеть и отвергать все то, что может воспламенять опасную любовь в других. Во-первых, желание нравиться посредством искусственных прикрас может происходить единственно от испорченного и развращенного сердца. Известно, какою приманкою сии прикрасы служат к вовлечению людей в запрещенные удовольствия. Зачем вам возжигать преступное пламя? Зачем привлекать к такому удовольствию, которое долг ваш велит считать непозволенным? Во-вторых, нам отнюдь не должно пролагать пути искушениям, которые и без того часто торжествуют, непрестанно на нас нападая, или, по крайней мере, сильно нарушают спокойствие души. О, Боже! сохрани нас от сего пагубного камня претыкания. Мы должны иметь наружность такую скромную, степенную, христианскую, чтобы совесть ни в чем не могла нас упрекнуть. Желая пребывать всегда в сем счастливом положении, мы не должны слишком полагаться на себя; ибо полагаясь на собственные силы, мы будем менее остерегаться, сделаемся более отважны.

Страх есть основание спасения: надменность противоположна страху. Гораздо лучше не доверять своей добродетели: недоверие вселит в нас страх, страх сделает нас осторожнее, осторожность поставит нас в состояние избегать опасности. Напротив того, если мы положимся на себя: то не боясь ничего и не уважая довольно опасностей, мы почти не можем не подвергнуться падению. Кто ходит в безопасности и ни от чего не остерегается, тот никогда не станет на твердой ноге. Но кто внимателен ко всему, опасается всего, тот приобретет покой и уверенность в себе. Дал бы Бог, чтобы служители Его удостоены были, во всяком случае, Его покровительства, и могли всегда хвалиться милостями, от Него изливаемыми!

Зачем нам стараться губить наших братьев? Зачем притворными прикрасами возбуждать в сердцах их похоть? Если новый Господний закон равное полагает наказание и за желания и за дела бесчестные: то думаете ли вы, что тот, кто причинил другому гибель, останется без наказания? Знайте же, что вы действительно губите брата своего, когда, представляя глазам его свою красоту, порождаете в нем похотливые желания. Он уже в душе своей совершил то, чего преступнически пожелал, и вы становитесь для него, так сказать, мечем, его убивающим. Тут хотя бы с вашей стороны и не было никакого положительного проступка: но не менее того вы не извинительны. Подобно сему, когда случится убийство в доме: то хозяин дома, хотя бы и не участвовал в преступлении, но за небрежение подвергается строгости правосудия.

Итак украшайте себя, если угодно, убирайте тщательно тело свое, дабы братья ваши, смотря на вас, погибали. Но что тогда последует с божественною заповедью: возлюби ближнего твоего как самого себя (Мф. 22,39)? Увы! Если вы мало печетесь о собственном спасении: то, по крайней мере, не разрушайте спасения других. Не думайте, чтобы Дух Святый изъяснился таким образом в отношении только к исполнению некоторых дел милосердия. Нет! Он тут говорит о всех вообще случаях, где только мы можем быть полезны ближнему. А как неоспоримо то, что собственное наше духовное благо, равно как и благо других, подвергается опасности, когда прелести, сами собою уже слишком опасные, тщательно умножаются: то будьте уверены, что долг ваш есть не только отвергать всякого рода украшения, воспламеняющие наши страсти, но даже убавлять или изглаживать блеск природной красоты вашей посредством некоторого рода небрежения, которого источником был бы Бог. Сим способом вы пресечете опасные следствия, обыкновенно производимые глазами. Хотя конечно не должно совершено осуждать красоты, поскольку она составляет преимущество тела, и будучи украшением дела рук Божиих, служит так сказать почетною завесою души нашей; но вред, какой можем мы причинить смотрящим на нас, должен возбуждать в нас те же опасения, каким подвергся Авраам от красоты Сарры (Быт. 12,15; 20,2). Сей отец верующих должен был выдать жену свою за сестру, чтоб освободить ее от поругания Египтян и царя Герарскаго.

III.

Впрочем пускай красота будет не опасна для пользующихся ею и не пагубна для живущих с нами, пускай не подвергает она никого искушению и не подает повода к соблазну и падению; но разве недовольно того, что она не нужна для невест Христовых? Как скоро кто христиански целомудрен, тому нечего делать с временною красотою, потому что, сказать собственно, от нее нельзя ожидать иного употребления и плода, кроме сладострастия. Я не нахожу, чтоб о ней можно было судить иначе. Посему надлежит оставить попечение об умножении тех приятностей, какие мы имеем, или о приобретении таких, каких в нас нет. Предоставим попечение сие безумным женщинам, которые, занимаясь своею красотою, думают, что хлопочут для себя, между тем как они хлопочут для других. - Как! скажет кто-либо. Неужели кто сохраняет красоту свою, тот преступник и тогда, как блюдет целомудрие? Разве не позволено нам пользоваться украшениями тела и наслаждаться удовольствием быть хорошо сложенными? - Обстоятельство сие предаю я на суд тому, кто поставляет все достоинство свое в преимуществах плоти. Мы же должны презирать сию безрассудную выгоду, составляющую качество суетной души; а суетность совсем не приличествует людям, почитающим долгом знания своего сохранять христианское человеколюбие. Если всякая вообще слава суетна и бесполезна: то какого презрения достойна та слава, которая извлекается от слабых нарядов тела? Первые ученицы Христовы! К вам обращаю речь мою. Если позволено хвалиться чем-либо: то надобно хвалиться единственно духовными благами. Прекрасные качества тела не должны нас много занимать, потому что долг наш есть украшать только душу свою. Мы должны только радоваться тому, в чем можем оказать прямые успехи. Слава наша состоит в заслугах добрых дел.

Можно допустить, чтобы христианин хвалился своею плотью, но плотью, изможденною покаянием и как бы отвердевшею от святых подвигов, дабы изможденная таким образом плоть доставляла торжество уму, а не унижала его, привлекла на себя взоры и вздохи какого-нибудь безумного молодого человека. Убедясь доводами, любезнейшие сестры, что красота вам бесполезна, не заботьтесь о том, если нет ее у вас; а если есть, то пренебрегайте ею со смирением. Христианка естественно может хорошо быть сложена; но красота ее не должна быть предметом соблазна. Ей не следует не только привлекать на себя разными прикрасами взоров мужчин, но и быть ими замеченною.

IV.

Хотите ли вы, чтоб я говорил с вами так сказать не по христиански, и дал бы вам такой совет, какой мог бы дать и язычницам? Будьте уверены, что вы должны стараться нравиться не иному кому, как своим мужьям; нравиться же им можете вы только по мере того, как перестанете заботиться о том, чтобы нравиться другим. Не бойтесь; жена не может казаться мужу противною. Она ему довольно нравилась, когда качества тела и души заставили его избрать ее себе супругою. Не верьте, чтобы, презирая убранства и украшения, могли вы навлечь на себя ненависть или холодность мужей ваших. Муж, какой бы ни был, требует от жены своей паче всего ненарушимого целомудрия. Христианин не должен обращать внимания на красоту, потому что преимущества, льстящие язычникам, не могут нами дорого цениться. Да и сами неверующие почитают красоту за вещь подозрительную и опасную. Для кого же хотите вы украшать лице свое? Христианин того не требует, неверующий тому не доверяет. К чему хлопотать о нарядах, возбуждающих в одном презрение, а в другом подозрительность? Не напрасно ли тратите вы на то время?

V.

Все то, что мною доселе сказано, не к тому клонится, чтоб обратить вас к образу жизни так сказать мужицкому и отвратительному, или посоветовать вам не соблюдать опрятности в своей особе. Намерение мое состоит только в том, чтоб показать вам, до такой степени и до каких пределов может простираться заботливость ваша о своем теле, дабы целомудрие было не прикосновенно. Не должно выходить из границ скромной благопристойности и приличной опрятности. Надобно начинать с того, чтобы нравиться Богу. Наиболее оскорбляет Его безмерная склонность многих женщин употреблять всякого рода снадобья, чтобы сделать кожу свою белою и гладкою, чтобы красить лице и щеки свои румянами, чтобы чернить свои брови сажею. Видно, что простое творение Божие им не нравится когда они находят в нем недостатки. Они осуждают премудрость верховного Творца всех вещей; ибо исправлять или переделывать то, что сотворено Богом, значит именно осуждать Его. Но кто учит их поступать так? Не иной кто, как враг Божий, как диавол. Действительно кто в состоянии научить безобразить тело, как не тот, злоба которого успела изменить и ум человека? Перестанем сомневаться: он, именно он, изобретатель всех сих преступных хитростей, дабы в самих нас некоторым образом вести войну против Бога. Что приемлем мы от рождения, то творение есть рук Божиих; а что к тому прибавляем, то не от кого иного происходит, как от сатаны. Какая же смелость, какая дерзость употреблять в помощь сатану, чтобы претворять дело рук Божиих! Рабы наши не смеют ничего заимствовать от наших врагов. Воины не требуют ничего от вождей противной стороны: они считают за преступление прибегать к неприятелю своего властителя. Неужели же христианам прибегать к злейшему своему врагу, то есть, к злобному духу? Но что я говорю: христианам? Могут ли они после такой неверности именоваться христианами? Они скорее должны называться учениками того, которого учению последуют.

Из сих предначертаний познайте, любезные сестры, как недостоин имени христианина и противно религии, вами исповедуемой, искусственно себя наряжать, тогда как вам предписано соблюдать священную простоту во всем вашем поведении; претворять ваше лице, когда вам запрещено претворять всякие ваши чувства; желать того, чего провидение вам не дало, в то время как вам повелевается ничего того не желать, что принадлежит другому; стараться умножать ваши прелести, когда требуется от вас строгое целомудрие. Скажите, пожалуйте, как соблюдать вам то, что трудно в законе, когда не храните вы и того, что в нем легко и нисколько не тягостно?

VI.

Иные из вас беспрерывно занимаются мазанием своих волос, чтобы доставить им белокурый цвет. Они как будто стыдятся своего отечества, и сердятся, что рождены не в Галлии или Германии, Они стараются насильственно передать волосам своим то, чем природа одарила сии народы. Печальное предзнаменование составляют сии блестящие волосы: суетная и мнимая красота их приводит к безобразию. Действительно, не говоря о прочих неудобствах, не правда ли, что чрез употребление сих благовоний теряются нечувствительно волосы? Не правда ли, что и самый мозг слабеет от сих посторонних влаг и от безмерного солнечного жара, на котором угодно вам палить и сушить свою голову? Можно ли любить прикрасы, производящие столь гибельные следствия? Должно ли называть добром то, что составлено из столь непристойных вещей?

Христианка делает из головы своей как бы жертвенник, на который возливает множество благовоний. Не подобие ли это жертвы, приносимой нечистому духу? Не лучше ли было бы обратить вещества сии на употребление благочестивое, полезное и нужное, на которое они Богом сотворены? С другой стороны, что заповедал Иисус Христос? Не можешь, говорит Он, ни одного волоса сделать белым или черным. (Мф. 5,36). И жены смеют прекословить Богу? Посмотрите, говорят они, как искусно из темно-русых или черных волос делаем мы белокурые, и от того бываем пригожее. Но придет время, когда они ничего не упустят, чтобы белые волосы опять обратились, в черные, и когда старость возвестит им, что они слишком долго наслаждались жизнью. Какая несообразность! Люди стыдятся возраста, до которого усердно желали достигнуть; жалуются на потерю, которой давно уже надлежало ожидать; воздыхают о юности, которую провели преступно; хотели бы возобновить случаи к непозволительным удовольствиям. Не дай Бог, чтобы подобное безумие приходило в ум прямому христианину. Чем кто более старается скрывать свою старость, тем более она обнаруживается. Если ты хочешь, никогда не состариться: то сохраняй свою невинность, приобретенную крещением. Сию-то нетленную красоту должны мы стараться соблюсти, пока не переселимся на небеса, где невинность наша получит возмездие. Думаешь ли ты, что приближаешься к небу, и что заботишься как можно скорее оставить несчастный мир сей, когда конец дней своих почитаешь за несносное для себя бремя и безобразие?

VII.

Какую пользу приносят спасению вашему украшения вашей головы? Разве не можете вы оставить в покое своих волос? Вы их то завиваете, то развиваете; то подымаете, то понижаете; сегодня их заплетаете, а завтра оставляете волноваться небрежно; иногда обременяете их множеством чужих волос, составляя из них или род шапки, которою покрываете голову, или вид пирамиды, чтобы шея была открыта. Какая странность хотеть преступать беспрерывно заповедь Божию! Кто из вас, заботясь, говорит Спаситель, может прибавить себе росту хотя на один локоть (Мф. 6,27)? А вы хотите непременно прибавить к нему что-либо, накопляя на голове своей пуки волос с кучею украшении, которыми обременяете темя головы, как бы средоточие шлема. Если не стыдно вам носить такое бремя: то постыдитесь по крайней мере недостоинства его. Не кладите на голову, освященную крещением, смертных остатков какого-либо бедняка, умершего от распутства, или какого-нибудь злодея, осужденного умереть на эшафоте. Свободная голова должна устранять себя от рабства всех сих тягостных убранств. Впрочем, напрасно стараетесь вы казаться великолепно одетым; напрасно употребляете искуснейших мастеров для уборки волос: Бог хочет, чтобы вы были под покрывалом. А зачем? вероятно затем, чтобы никто не видал головы жен, ибо всякая жена, молящаяся или пророчествующая с открытою головою, постыжает свою голову (1 Кор. 11,5).

Дал бы Бог, чтобы в великий день торжества христиан позволено было мне бедному грешнику поднять голову до гордой вашей высоты, дабы быть свидетелем, воскреснете ли вы с вашими румянами и белилами, с вашими благовониями и пышными волосами и представят ли вас Ангелы Иисусу Христу с сими светскими нарядами и украшениями. Думаете ли вы, что если Бог не одобряет роскоши сей здесь, то вы обретете ее может быть в день страшного суда, и тела ваши будут блестеть тогда теми же одеждами, какими вы украшаете их в сем мире? Но, к несчастию вашему, тела и души должны воскреснуть, обнаженные от всякой чуждой примеси. Что не воскреснет с телом и душою, то должно быть отринуто, потому что не происходят от Бога. Отриньте же теперь то, что должны будете тогда отвергнуть, да узрит вас Господь и ныне такими, какими в последний день увидит.

VIII.

Легко человеку, скажете вы, а особливо такому, который мало снисходителен к женскому полу, осуждать в женщинах все то, что может делать их приятными. - Но, разве одобряю я и в нашем поле известные суетности, не сообразные с важностью религии? Мужчины одержимы бывают такою же страстью нравиться женщинам, как и женщины мужчинам. В тех в других порок сей вселила испорченная природа. У мужчин есть свои снадобья, чтоб особу свою украшать искусственно. Они любят бриться, выдергивать волосы из бороды, завиваться, убирать голову, скрывать знаки старости своей, прятать седые волосы, придавать телу своему вид юности, даже румяниться подобно женщинам, выглаживать кожу свою особым порошком, смотреться беспрерывно в зеркало, не взирая на то, что оно выказывает их слишком верно. Все сие делается, как будто бы познание Бога, воспрещающего нам всякое желание нравиться и всякую нечистоту, недостаточно было к тому, чтобы нам отвергнуть вещи сии, признавши их бесполезными и противными целомудрию. Известно, что где Бог находится, там присутствует и целомудрие вместе с священною степенностью, его сопровождающею. Каким же образом может торжествовать чистота без сих оружий, то есть, без скромности и степенности? Но равным образом как нам употребить и сию степенность в пользу целомудрия, когда лицо, одежда и весь состав наш, не будут обнаруживать приличной строгости нравов?

IX.

Итак, в отношении к вашему одеянию и к множеству нарядов и прикрас ваших, вы должны всячески отсекать, отвергать и изгонять сию излишнюю для вас непомерную роскошь. Какая для вас польза, что люди будут замечать на лице вашем признаки христианина благочестивого, смиренного, простого, скромного, сообразующегося с правилами Евангелия, между тем как во всех прочих частях вашей наружности выставлять вы станете суетную пышность и неприличную изнеженность? Легко понять, как роскошь сия противна христианской чистоте, и какой путь пролагает она к величайшим беспорядкам. Как это? Не иначе, как осрамляя, так сказать, приятности красоты посредством неги одеяния. Это так справедливо, что без помощи сей роскоши, хорошо сложенное лицо обыкновенно считается красотою посредственною, неприятною, лишенною прелестей своих, такою красотою, которая как бы в разводе с грациями. Напротив того, при недостатке естественной красоты, люди добавляют ее румянами, белилами и другими пособиями. Заметно, что даже особы, достигшие возраста спокойствия, и вошедшие в пристань скромности, нередко все еще поражаются блеском и великолепием украшений, и обуреваются сильными пожеланиями, возбуждаемыми пышностью одежд, несмотря на холодность их возраста.

Отвергните, верные служительницы Иисуса Христа, отвергните мужественно все сии прикрасы и наряды, подобно как бы отринули тех позорных людей, которые торгуют девственною чистотою. Если же вы обязаны иметь уважение к своему роду, качеству и достоинству: то являйтесь с таким скромным великолепием, которое бы не было предосудительно для истинной мудрости внушенной вам Евангелием. По крайней мере, берегитесь, чтобы под предлогом необходимости, не преступать вам границ, предписываемых религиею. Как можем мы показывать на самом деле смирение, составляющее прямую обязанность нашу, когда не сократим непомерного употребления богатств и убранств, питающих единственно тщеславие, которое нам не приличествует?

Разве нам не позволено, возразите вы, пользоваться своим имуществом? - Но Апостол возвещает вам, чтобы мы были пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего (1 Кор. 7,31). Там же говорит он, чтобы мы были покупающие, как не приобретающие. Если же Апостол потом повелевает, что имеющие жен должны быть, как не имеющие по причине краткости времени: то зачем вам думать после сего о суетных уборах, о которых здесь речь идет? Посему-то самому побуждению многие особы обязываются хранить беспрерывное девство, и для приобретения царствия Божия лишают себя такого удовольствия, которое могло бы им быть позволено. Другие люди воздерживаются от употребления вещей, Самим Богом признанных нужными, как то от мяса и вина, употребление которых не может причинить ни опасности, ни угрызения совести: они предпочитают в сем случае покорять и приносить в жертву Господу душу свою чрез подобное умерщвление плоти.

Доселе вы довольно пользовались богатствами и приятствами своими, довольно наслаждались плодами естественных своих качеств. Пора последовать спасительнейшим правилам. Мы тот возлюбленный народ, который создал Бог при конце веков. Он предназначил нас от вечности на то, чтобы мы здраво судили о ценности времени, дабы, будучи наставлены в сем божественном учении, отметали все излишества века сего. Мы духовно обрезаны от всех вещей по духу и по телу, и должны духовно и телесно переменить правила мира сего.

X.

Думаете ли вы, что Сам Бог научил людей искусству окрашивать шерсть соком известных растений или масляными частями известных рыб? Вероятно, в начале мира Он забыл сотворить овец красных или голубых, и потому в последствии открыл тайну придавать разные цветы тканям, дабы их тонину и легковесность сделать ценнее. Вероятно, Он же произвел сии золотые игрушки, блестящие множеством драгоценных камней, и проткнул вам края ушей для привески к ним великолепных жемчужин. Не Он ли полно признал нужным мучить Свое творение и утомлять детей, недовольных своею участью, до того, что из прорезов на теле, определенном для работы, висят какие-то зерна, которыми Парфяне, народ варварский покрывают все свое тело в виде ожерелья? Между тем то же самое золото, которое приводит вас в восхищение, употребляется иными народами на делание цепей и оков; о чем их же историки повествуют. Видно правда, что вещи сии ценятся не потому, что сами по себе хороши, а потому, что редки.

Но кто открыл их? Не иной кто, как мятежные ангелы или клевреты их: они первоначально указали людям сии земные произведения. Потом труд и промышленность, совокупно с их редкостью, соделали их еще драгоценнее от безумного рвения к удовлетворению роскоши женщин. Надобно полагать, что Бог ввергнет в кромешную тьму сих злых духов, между прочим, и за то, что они указали людям сии опасные вещества, как-то: золото, серебро и делаемые из них вещи, и особливо за то, что научили искусству красить ткани и само лице. Как можем мы угодить Богу, когда любим произведения тех, которых правосудие Его предало вечной казни?

Но положим, что сам Бог даровал все сии вещи, и что Он возводил употреблять их. Положим, что Пророк Исаия (3,16-25) именем Господним не вопиял против женских багряных риз, что он не порочил их златых вплетений, перстей, монист и запястий, что он ничего не сказал на счет множества других их суетных украшений. Неужели же не должны мы отличаться от язычников, и преимуществовать над ними в том, что для них драгоценно? Вспомнишь, что у вас нет иного Господа и наставника, кроме истинного Бога, и что Он ревнив, когда кто преступает божественное Его учение. Убедимся, как и следует, что сей божественный Строитель с самого начала мира учредил все премудрым образом, и для испытания добродетели верных своих учеников расположил так металлы и минералы, чтобы данная им свобода пользоваться ими могла умножать заслуги их по мере того, как они станут лишать их себя. Не случается ли иногда, что умный отец семейства нарочно выставляет наружу некоторые ценные вещи для испытания верности слуг своих? Счастливы они, если покажут знаки своей честности и воздержания. Но сколь достохвальнее тот слуга, который отказывается и от того, что ему предоставлено, и который даже боится излишней снисходительности своего господина! Таково мнение Апостола: все мне позволительно, говорит он, но не все назидает (1 Кор. 10,23). Во сколько крат более будем мы опасаться употреблять запрещенные вещи, когда приучимся страшиться пользоваться вещами позволенными?

XI.

Скажите: какую причину имеете вы являться в великолепном наряде, когда вы разлучены с другими женщинами, имеющими надобность в нем по таким побуждениям которые до нас не касаются? Вы не посещаете языческих храмов, не присутствуете на их зрелищах, не бываете на празднествах богов. Обыкновенные же плоды расточать такую пышность в одежде состоят именно в том, чтобы находиться в собраниях, чтобы видеть других и себя показать, чтобы блеснуть суетным тщеславием, чтобы выставить на продажу целомудрие. Но вам, верные служительницы Господни, вам предлежат иные спасительные побуждения выходить из дому: вы должны или посещать больных, или присутствовать при богослужении, или приходить слушать слово Божие. Все сие суть упражнения благочестивые, воздержные и скромные. Для сего не нужны ни чрезвычайные, ни великолепные с длинными хвостами одеяния. Если благопристойность, дружба или обязанность заставят вас посетить языческих дам: то почему не являться вам к ним со своею простотою, тем более что вы хотите следовать по пути веры? Чрез сие покажете вы существенное различие между служительницами истинного Бога и служительницами диавола. Вы послужите им назидательным примером. Прославьте Бога, говорит Апостол, в телах ваших (1 Кор. 6,20). Если же Бог прославляется сохранением чистоты: то Он прославляется также и пристойною одеждою и приличным поведением.

Мне известны еще другие возражения некоторых женщин. Мы боимся, говорят они, чтоб имя Божие не подверглось хуле, когда мы откажемся от прежних уборов. Руководствуясь сим правилом, мы, стало быть, не должны отказываться и от прежних пороков; мы, стало быть, должны сохранить те же нравы, потому что хотим сохранить ту же наружность; и тогда-то, вероятно, народы не станут хулить имени Божьего. Подлинно великая хула, когда кто скажет о ком-либо из вас: эта женщина стала скромнее, сделавшись христианкою! Как! Неужели вы боитесь прослыть беднее, сделавшись богаче, или показаться небрежнее, ставши почтеннее? Христианин должен ли следовать правилам языческим, или правилам Божьим?

XII.

Нам должно опасаться, чтобы не подать справедливейшего предлога к хуле. Действительно может ли что быть соблазнительнее, как видеть христианских жен, которые, нося звание священных хранительниц чистоты, являются публично разодетыми и разрумяненными подобно блудницам? Какое тогда будет различие между вами и сими несчастными жертвами нечистоты? Строгость законов отделяла их прежде от замужних женщин, и запрещала им носить наряды знатных особ; но ныне своевольство века сего, усиливаясь вседневно, равняет сих мерзавец с знаменитейшими дамами, так что нельзя уже и распознать одних от других. Священное Писание вразумляет нас, что наряды и раскрашивание лица знаменуют любодеяние тела. Господь, наименовав великую блудницу, сидящую на многих водах, дает ей и одеяние, сообразное с ее именем: и жена, сказано, облечена в порфиру и в багряницу (Отк. 17,2-4): одеяние подлинно проклятое; без чего не была бы она и названа мерзкою прелюбодейцею. Иуда, сын Иаковлев, увидевши Фамарь сидящую пред вратами Енаима, облеченную в покрывало (Быт. 38,14), несмотря на то, что лице ее было под покрывалом, тотчас догадался, что она блудница: по качеству одеяния узнал он, какое ее занятие. Опыт вскоре показал ему, что он не ошибся. Все сие нас убеждает в том, что мы всячески должны стараться не подавать своею внешностью повода к дурному заключению о нашей добродетели. К чему послужит непорочность души, подозреваемая другими? Зачем доставлять другим предлоги к преступническому пожеланию того, чем сами мы гнушаемся? Почему одежда наша не должна быть свидетельством наших нравов, дабы отнять у бесстыдства всякой повод к очернению души? Позволено казаться целомудренным, но запрещено казаться бесстыдным.

XIII.

Иная из вас, может быть, скажет мне: я не имею нужды в одобрении людей, свидетельство их мало меня беспокоит, Бог видит сердце мое, Он один мой судия. - Пусть и так; но вспомним, что говорит на сей счет Апостол: кротость ваша известна да будет всем людям (Флп. 4,5). На какой конец? Не на тот ли, чтобы злоба не могла найти ничего противного в нашем поведении, и чтобы добрый ваш пример служил злым людям как бы укоризною? Какой также смысл заключается в сих словах: так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного (Мат. 5,16). Для чего Иисус Христос называет нас светом мира? Для чего сравнивает он нас с градом, который не может укрыться наверху горы? Не для того ли, чтобы мы просвещали людей, находящихся во тьме, и возвышались над людьми, погруженными в пороки? Да и в самом деле, когда вы будете ставить светильник под спудом: то всякой будет иметь право обвинять вас в преступном небрежении, потому что вы, как бы, гасите сей светильник.

Светильниками мира мы становимся от добрых наших дел, дела же сии, когда они истинно хороши, не любят мрака: они должны быть обнаруженными; и приличие требует, чтобы другие их знали и видели. Посему для христианина не довольно быть целомудренным: надобно ему таким и казаться. Чистота сия, если смею сказать, так должна быть изобильна, чтоб из сердца изливалась на платье, и из внутренности орошала всю особу. Она, таким образом, оградит цитадель внутренности надежными укреплениями внешности, и с большею безопасностью сохранит верность, подобающую Богу. Надлежит совершенно отказаться от всякой неги, обессиливающей строгую добродетель.

Впрочем, я не знаю, в состоянии ли руки, привыкшие к запястьям, поднять тяжесть оков. Сомневаюсь, чтобы ноги, столь часто носившие шелковые подвязки, могли перенести боль от веревочного вязания их. Боюсь, чтобы голова, покрытая изумрудами и бриллиантами, не отступила подло от меча, которым мы ежечасно угрожаемая. А потому, верные служительницы Иисуса Христа, привыкайте к самым труднейшим вещам, и вы не ощутите их при случае. Откажитесь от удовольствий и нарядов, и вы не пожалеете о них никогда. Будьте всегда готовы переносить жесточайшие удары, и не имейте ничего такого, с чем тяжело бы было вам расстаться. Все блага мира сего не иное что суть, как цепи, задерживающие полет нашей надежды. Отвергнем все сии земные украшения, если хотим блистать на небесах. Остерегайтесь любить пагубное золото, которым запечатлено главное преступление Израильтян (Исх. 32,2-6). Вам должно ненавидеть то, что погубило Иудеев, заставив их оставить Бога для поклонения творению рук своих. Впрочем, время христиан всегда, и особенно ныне, есть век железный, а не золотой. Нам готовятся мантии мученичества: ангелы нас в них как бы уже облекают. Предстаньте же пред них, отличаясь красою и приятствами апостолов. Простота и целомудрие да будут единственным вашим убранством. Начертите на глазах своих смиренную скромность, происходящую от благоустроенной внутренности. Привяжите слово Божие к ушам, а иго Христово к шее своей. Покоряйтесь мужьям: сего довольно для вашего украшения. Занимайте руки свои прядением, и удерживайте ваши ноги в кругу домов ваших: ноги ваши от того сделаются более красивы, чем от избытка золота. Исполняйтесь радостью мудрости, святости и чистоты. Если вы так себя украсите: то сам Бог будет вашим верным и вечным подружием.


О КРЕЩЕНИИ

Источник: Библиотека Отцов и Учителей Церкви Западных. Киев: Киевская Духовная Академия, 1915. Том 31, с. 35-59.

Перевод: еп. Василия (Богдашевского)

OCR: Одесская богословская семинария

Глава 1.


О воде крещения.

Блаженное таинство воды нашей, которою, омывшись от грехов прежней слепоты, мы получаем свободу в жизнь вечную! Не будет излишним настоящее рассуждение, поучительное сколько для тех, которые вполне научены, столько же и для тех, которые, довольствуясь простою верою, без исследования основ преданного учения, владеют, по своему незнанию, неискушенною, вероятною верою. Отсюда вот эта недавно появившаяся ехидна, из ереси Кая, (de Cajana) охватила многих своим ядовитейшим учением, разрушая прежде всего крещение Это совершенно согласно с (ее) природою, ибо ехидны, аспиды и василиски ищут обыкновенно сухих и безводных мест. Но мы, как рыбы, - согласно icqun нашему Иисусу Христу, в Котором рождаемся, - не иначе остаемся живы, как пребывая в воде . Отсюда чудовищнейший Квинтилла, которому не свойственно здравое учение, хорошо понял, как убивать рыб, - вынимать их

из воды.

Глава 2.

О том же

Но как велика сила извращенности в отношении к вере, - которая должна быть поколеблена, или совершенно отвергнута, чтобы поражать веру на основания того самого, на чем она утверждается. Нет ничего, что так сильно воздействовало бы на мысль людей, как простота божественных дел, обнаруживающаяся в акте (их совершения), и (в тоже время) величие, обещаемое в (их) результате. Так и здесь: поелику человек, погруженный в воду с такою простотою, без всякой пышности, без какого-либо необычного приготовления, без издержек, и при немногих словах омытый, выходит немногим чище, а то и совсем не чище; то считается невероятным наследование вечности. Пусть я буду лжецом, если, наоборот, празднества или мистерии идольские не создают себе веры и уважения именно приношениями, употреблением каких то особенных приготовлений, издержками. О, жалкое неверие, отрицающее у Бога Ему свойственное: простоту и силу. Итак, что же? Разве не удивительно, что омытием разрушена смерть? Да, тем более должно верить, если потому именно и не верят, что это удивительно. Ибо каковыми иначе подобает быть делам Божиим, как не превосходящими всякое удивление? Мм также сами удивляемся, но потому, что верим. Напротив, неверие удивляется и не верит. Удивляется простоте, как некоей пустоте; удивляется величественному, как чему-то невозможному. Пусть будет действительно так, как ты думаешь, но божественное речение достаточно упредило то и другое. "Немудрое мира избрал Бог, чтобы посрамить его мудрость" (1 Кор. 1, 27), и: "весьма трудное у людей легко у Бога" (Мф, 19, 26). Ибо, если Бог и премудр, и всемогущ, чего не отрицают и забывающие Его, то справедливо (merito) Он избрал предметом Своей деятельности то, что составляет противоположность мудрости и силе, т. е. немудрость и слабость. Ибо всякая сила имеет свое основание (causam) в том, чем она вызывается.

Глава 3.

О том же.

Памятуя об указанном речении, как бы о некоем предписании (praecriptionis), мы тем не менее умствуем, как неразумно и невозможно, чтобы мы были обновляемы водою. Почему эта материальность удостоилась исполнять службу столь высокого назначения? Необходимо, думаю я, исследовать великую значимость текучего элемента. А без сомнения весьма многое приходит на мысль, начиная с времен ранейших (a primordio). Ибо этот элемент принадлежит к тому, что, раньше всякого устроения мира, в первобытной еще форме, покоилось у Бога. "В начале" - говорит - "Бог сотворил небо и землю. Земля же была безвидна и пуста и тьма была над бездною, и Дух Божий носился над водами" (Быт, 1, 1-2). Итак, человек, ты прежде всего должен относиться с уважением к древности вод, как раннейшей субстанции; затем (уважать) их высокое назначение, как седалища Духа Божия, - более, следовательно, подходящего, чем другой тогда существовавший элемент. Ибо и тьма была еще необразованна, - без украшения звезд, и была печальная бездна, и земля неуготовленная, и небо несовершенное; один только жидкий элемент, - материя всегда совершенная, веселящая, простая (simplex), сама по себе чистая, - представлял для Бога как бы судно (vecticulum). И следующее затем устроение мира определялось для Бога некоторым образом подобием вод. Ибо утверждение в средине свода небесного Он произвел чрез разделение вод; и утверждение сухой земли Он совершил чрез отделение вод (Быт. гл. 1), Затем, когда, после устроения мира по его элементам, могли быть даны (ему) насельники, впервые повелевается водам произвести живые существа. Текучий элемент прежде всего производит то, что живет, чтобы не показалось удивительным, если в крещении воды могут оживлять. И дело сотворения самого человека завершено окончательно при содействии вод. Материал берется из земли, но он пригоден был только в состоянии влажности и мокроты, а именно отделенные в свое место до четвертого дня воды, при оставшейся на верху влажности, сообщили ему форму ила (limus) (Ср. Быт. 2, 7). Если бы, затем, я последовательно указал на все, или на многое, что припоминаю о великом значении этого элемента, - какова его сила или благодетельное действие, скольким служит он изобретениям, скольким потребностям (officiis), сколько пользы он приносит миру, - то боюсь, чтобы ты не восхвалил больше воду, чем уразумел силу крещения. Хотя чрез это я полнее научил бы, что не остается места для сомнения, когда той материи, которую Бог употребляет во всех вещах и делах, Он и в своих таинствах сообщил рождающую силу; что направляет земную жизнь, то и в области небесного является приносящим пользу.

Глава 4.

О действии крещения.

Но достаточно будет извлечь то, в чем познается основание (ratio) крещения, - прежде всего то, чем уже тогда чрез внешнее действие предуказывалось и на образ крещения, именно, что Дух Божий, носившийся в начале над водами, уже образовывал их для крещаемых. Святое, конечно, носилось над освященным, или от Носящегося наверху получало освящение то, что (Его) носило, Ибо необходимо, чтобы каждая подчиненная материя усвояла качества той, которая извне воздействует, особенно, чтобы телесное (воспринимало свойства) духовного, которое, вследствие тонкости своей сущности, легко проникает и овладевает (телесным). Таким образом, освященная от Святого природа вод сама получила силу освящения. Никто пусть не говорит: разве мы крещаемся в тех самих водах, которые были тогда в начале ? Конечно, не в тех же самих, поскольку только род один, а виды множественны. Но что принадлежит (attributum est) роду, то находится также и в виде . Отсюда нет никакого различия, омывается ли кто в море , или в пруде, - в реке, или в источнике, - в озере , или в бассейне, и нет различия между крещенными Иоанном во Иордане и крещенными Петром в Тибре. И неужели тот евнух, которого Филипп крестил на пути в первой случившейся воде , получил больше или меньше спасительной силы? Таким образом, За всеми водами, в силу изначального преимущества (их) происхождения, следует, при призывании Бога, таинство освящения. Ибо тотчас же сходит Дух с небес и соприсутствует водам, освящая их Собою, и таким образом освященные воды сообщают силу освящения.

Здесь имеет место сходство с простым актом (омовения); только вместо грязи мы осквернены грехами и омываемся водами. Но грехи не замечаются на плоти, ибо никто на своей коже не носит осквернения идолослужением, или любодеянием, или обманом; таким образом оскверняются в духе, который есть виновник греха. Ибо дух господствует, а тело служит. Однако, оба они предъявляют друг другу как бы обвинение: дух - в силу власти, тело - вследствие служения. Посему, когда воды получили целебную силу чрез посредство ангела, дух омывается в водах телесно, а плоть очищается в них духовно.

Глава 5.

О том же.

И язычники, будучи лишены всякого разумения духовных сил, приписывают такие же действия своим идолам. Но они обманываются "пустыми" водами. Ибо и в некоторые мистерии они посвящаются чрез омовение, напр. в мистерии Исиды, или Митры; даже своих богов износят для омовений. Кроме того, они очищают свои хижины, дома, храмы и целые города окроплением обносимою кровью, и, по крайней мере, в праздники Аполлона и Елевзинии омываются и воображают, что это делают для возрождения и безнаказанности своих клятвопреступлений. У древних оскверненный человекоубийством освобождался от греха чрез очистительную воду.

Итак, если они, в надежде на очищение, привлекаются однако природою воды, ибо самая ее материя предназначена для омовения; то насколько вернее то, что воды производят указанное действие по воле Бога, Коим определена вся их природа. Если думают, что вода, при религиозных обрядах, имеет очистительную силу, то какая же религия выше, чем религия Бога живого? Имея в виду это, мы и здесь также познаем стремление диавола подражать делам Божиим, когда и сам он вводит крещение среди своих. Но есть ли что-нибудь сходное? Нечистый очищается, погибший освобождается, осужденный разрешается! След., он разрушал бы свое собственное дело, если бы омывал грехи, которые сам же внушает. Эго также служит свидетельством против тех, которые отвергаются веры, - если они совершенно не верят делам Божиим, а верят тому, что составляет подражание со стороны противника Божия. А разве и в других случаях не находятся злые духи при водах, не сообщая таинственного действия, а подражая ношению в начале (над водами) Духа Божия? Об этом знают все мрачные источники, и все потаенные ручьи, водоемы в банях, канавы около домов или цистерны и кладези, которые, как говорят, втягивают в себя, - очевидно, в силу действия духа вредящего. Называют некоторых изнуренных, помешанных и страдающих водобоязнью, которых вода привела к смерти, или повергла в безумие и исступление. Для чего мы об этом распространяемся? Чтобы кто-нибудь не посчитал жестоким, что ангел святый Божий приходит для спасения человека, растворяя воды, тогда как злой ангел часто делает нечистое употребление того же элемента, с целью погибели человека. Если представляется неслыханным, что ангел сходит в воды, то предносится пример (имеющий значение) для будущего. Ангел, сходя, возмущал источник Вифезды (Ин. 5, 4); это наблюдали те , которые жаловались на (свое) здоровье. Ибо если кто предварял сходить туда, то он уже переставал, после омовения, жаловаться. Этот образ телесного исцеления свидетельствует и об исцелении духовном, - согласно тому правилу, по которому всегда телесное предшествует, как образ, духовному. Таким образом, с умножением в людях благости Божией, более действенны и воды, и ангелы. Что прежде исцеляло болезни тела, то теперь врачует душу; что прежде соделывало временное спасение, то теперь приносит спасение вечное; что раньше единожды в году, единому только, давало освобождение, то ныне ежедневно спасает людей, когда смерть упразднена чрез омытие грехов. По устранении вины, снимается и наказание. Так, восстановляется человек для Бога, по подобию (ad similitudinem) того человека, который был создан по образу (ad immginem) Божию (Быт. 1, 38); образ - в отображении, а подобие нужно искать в вечности. Ибо (человек) вновь принимает Того Духа Божия, Которого он тогда получил от дуновения Его, но затем потерял чрез грех.

Глава 6.

О том же.

Не в воде мы получаем Духа Святого, но очищенные в воде, при присутствии ангела, мы уготовляемся к принятию Духа Святого. Здесь также имел место прообраз (figura). Как Иоанн был предтечею Господа, уготовляя пути Его; так и ангел крещения, свидетель, уравнивает пути для имеющего снизойти Духа Святого, - уравнивает пути чрез омовение грехов, которое подается верою, запечатленною во Отце, и Сыне, и Святом Духе (Мф. 28, 19). Ибо если при троих свидетелях станет всяк глагол (2 Кор. 13, 1), то насколько более достаточно для утверждения нашей веры число божественных имен, ибо, при благословенном призывании , мы имеем и свидетелей веры, и поручителей спасения. А если свидетельство веры, и обетование надежды утверждается при "троих", то необходимо присоединяется упоминание и о Церкви, ибо где три, то есть Отец и Сын, и Дух Святый, там Церковь, которая есть тело троих.

Глава 7.

О помазании после крещения.

Потом, вышедши из купели крещения, мы помазываемся благословенным помазанием, следуя первоначальному учению, согласно коему обычно помазывались во священство елеем из рога. С того времени, как Аарон был помазан Моисеем, - почему называется "помазанным" (CristoV), от crisma, что означает помазание, - последнее, давшее наименование Господу, стало духовным, ибо Он был помазан от Бога Отца Духом, как говорится в Деяниях: "ибо по истине собрались в городе сем на Святого Сына Твоего, Которого Ты помазал" (4, 27). Так и в нас помазание касается (currit) тела, но приносит пользу духовную. Подобным образом и акт крещения чувственный, ибо мы погружаемся в воду, но действие его духовное, ибо мы освобождаемся от грехов.

Глава 8.

О возложении рук после крещения.

Потом следует возложение рук, призывающее и низводящее собою чрез благословение Духа Святого. Действительно, если человеческой изобретательности позволяется заключать дух (дыхание) в воду и соединение их, при соответственном движении рук (пальцев), чрез посредство другого духа, наглядно показывать звуками такой ясности; то неужели не позволительно Богу в своем органе, чрез возложение святых рук, выражать духовную высоту (sublimitatem)? Но и это также имеет основу в Ветхом Завете , где Иаков благословил своих внуков от Иосифа - Ефрема и Манассию, возложивши руки на их головы крестообразно (Быт. 28, 14); так сложенные, крест на крест, они, предобразуя Христа, уже тогда предзнаменовали будущее благословение во Христе . И Дух Святой тогда сходит милостиво на чистое и благословенное тело и почивает на водах крещения, как бы вновь познавая (Свое) первоначальное седалище. Он сошел на Господа в виде голубя, чтобы существо Духа Святого явлено было при посредстве животного, отличающегося чистотою и невинностью, ибо даже по телесной стороне голубь не имеет желчи. Посему не без влияния предшествующего образа говорит: "будьте просты, как голуби" (Мф. 10, 16). И после вод потопа, которыми была очищена древняя преступность, - после (так позволю выразиться) крещения мира, вестник голубь дал знать земле о прекращении небесного гнева, ибо, отпущенный из ковчега, он возвратился с масличною ветвью (Быт. 8, 11), что и у язычников почитается символом мира. С тем же намерением, но уже духовным образом, голубь Духа Святого нисходит на землю, т. е. на нашу плоть, - вышедшую из купели после (очищения) ветхих грехов, принося мир Божий, посылаясь с небес, где находится Церковь, преобразуемая ковчегом. Но мир вновь согрешает, почему для него крещение должно бы уподобиться злому потопу. Посему то мир обрекается огню, как и человек, возобновляющий после крещения грехи, - что также должно быть нами принимаемо в смысле предостережения.

Глава 9.

О подобиях воды крещения.

Таким образом, сколько естественных благоприятных указаний, сколько благодатных преимуществ, сколько великих религиозных действий, сколько подобий, сколько предуготовлений и молитвенных воззваний - привели к установлению религиозного употребления воды! И прежде всего, когда народ, изведенный из Египта на свободу, избежал власти Египетского царя, перейдя воду, последняя потопила тогда самого царя со всеми войсками. Какое подобие (fignra) выступает яснее в таинстве крещения? Именно, язычники чрез воду освобождаются от века сего и оставляют утопленным в воде исконного властителя - диавола. Равным образом жезлом Моисея вода врачуется от дурного состояния горечи для приятного употребления. А этим жезлом был Христос, превративший Собою нездоровые жилы прежде отравленной и горькой природы в полезнейшие воды крещения. Это есть вода, истекшая народу от "последующего камня" (de comite petra). Ибо если камень есть Христос (1 Кор. 10, 4), то без сомнения мы видим, как чрез воду во Христе крещение становится благословенным. Какую благодать имеет вода у Бога и Христа Его для утверждения крещения! Никогда без воды (не действует) Христос, как и Сам Он водою крестился. Начаток силы Своей, призванный на брак, Он освятил водою. Беседуя, Он призывает жаждущих к Своей вечной воде. Научая любви, Он среди дел милости восхваляет чашу воды, поданную брату. У кладезя Он отдыхает (Ин. 4, 6); по воде свободно шествует и переходит (Ин. 6, 19 и дал.); подает воду ученикам; до самих страданий Он продолжает свидетельствовать о крещении; когда был предан на распятие, то (опять) встречается вода, о чем знают руки Пилата (Мф. 26, 24); когда был прободен, истекла из ребра вода, о чем знает копье воина (Ин. 10, 34).

Глава 10.

О крещении Иоанновом.

Мы сказали, насколько позволяли наши слабые силы, все, что утверждает религиозный характер (religionem) крещения. Теперь, после некоторых побочных вопросов, перейду, насколько я в силах, к прочему, касающемуся его существа. Крещение, проповеданное Иоанном, уже тогда возбудило вопрос, предложенный фарисеям Самим Господом: небесное ли это было крещение, или только земное (Мф 21, 25). На это они не в силах были отвечать определенно, - именно вследствие непонимания, происходящего от неверия. Мы же, - хотя (наша) вера также мала, как и (наше) познание, - можем высказать суждение, что это крещение было божественное, - однако не по действию, а по установлению, ибо читаем, что Иоанн был послан Богом на это служение, но в условиях (подобных) прочим людям. Ибо ничего он не сообщал небесного, а был Предтечею небесного, поставленным проповедовать покаяние, которое во власти человека. Так, не желавшие верить книжники и фарисеи не принесли и покаяния. А если покаяние было делом человеческим, то необходимо, что и крещение его т. е. Иоанна подлежало тому же условию; или же если бы оно было небесным, то подавало бы и Духа Святого, в отпущение грехов. Но ни грехов оно не отпускало, ни Духа не низводило, а делает это один Бог. Даже Сам Господь отрицал возможность сошествия Духа, прежде нежели Сам Он взойдет к Отцу. А чего еще Господь не сообщил, того раб, конечно, не мог доставить. Отсюда, впоследствии в Деяниях Апостольских находим указание, что, имевшие крещение Иоанново, Духа Святого не получили, даже о Нем не слышали (Деян. 19, 23); следовательно, не было небесным то, что не доставляло небесного, - когда даже то самое, что было в Иоанне небесным, именно дух пророческий, до того ослабело, после сошествия на Господа всей полноты Духа, что о Ком Он проповедовал, Кого наименовал пришедшим, Того впоследствии посылал спросить, Он ли это есть (Мф. 11, 3). Таким образом, это было крещение покаяния, - как бы еще только ищущее имеющего наступить во Христе прощения и освящения. Ибо так как он проповедовал крещение во оставление грехов, то это указывало на будущее оставление. В самом деле , покаяние предшествует, а оставление грехов - следует, и это значило: "уготовлять путь" (Мф. 3, 3). А кто уготовляет путь, тот не сам есть исполнитель, а заботится только об исполнении этого другим. Сам он исповедует, что принадлежащее ему не небесно, а - (принадлежащее) Христу, говоря: "кто от земли, от земли глаголет; кто пришел свыше, над всеми есть" (Ин. 3, 31). Точно также: "что он крестит в покаяние, грядет же скоро Тот, Который крестит Духом и огнем" (Лк. 3. 16). Это потому, что истинная и крепкая вера крещается водою во спасение, а вера призрачная и нетвердая крещается огнем в осуждение.

Глава 11.

Крещение Христово.

Но вот, говорят, приходит Господь и не совершает крещения. Ибо читаем: "и однако Он не крестил, а только ученики Его" (Ин. 4, 2). Как будто в самом деле Иоанн предсказывал, что Он (т. е. Христос) будет Сам крестить Своими руками. Так, конечно, нельзя понимать, а сказано просто, - по обычному словоупотреблению, как говорится для красоты слова (verbi gratia): "Император объявил эдикт", или: "префект наказал палками". Неужели сам объявил или же сам избил? Часто о том, кому служат, говорят, что он сам делает. Слова: "Той вас будет крестить" нужно понимать так, как бы стояло: "чрез Него или в Него вы будете крещены". Но пусть не соблазняет некоторых то, что не Сам Он крестил, ибо в Кого Он крестил бы? В покаяние? Но к чему тогда Ему Предтеча? Во оставление грехов, которое Он давал словом? В Себя Самого, Которого сокрыл уничиженным? В Духа Святого, Который еще не сошел от Отца? В Церковь, которую еще не устроили Апостолы? След. крестили ученики Его, как служители, - как крестил раньше Иоанн Креститель, - крестили тем же крещением Иоанна. Однако, пусть никто не думает о каком-то ином крещении, ибо не существует другого крещения, кроме последующего крещения Христова, которое, очевидно, не могло быть тогда дано учениками, так как еще не исполнились слова Господа, и действие купели не было одушевлено страданием и воскресением. Ибо ни смерть наша не могла быть иначе разрушена, как только страданием Господа, ни жизнь наша не могла быть восстановлена без Его воскресения (Рим. 6, 4-5).

Глава 12.

Были ли Апостолы крещены?

Но так как написано, что никому без крещения не может быть дано спасение, - в особенности, по слову Господа, глаголющего: "если кто не будет рожден водою, не имеет жизни" (Ин. 3, 5); то возникают мелочные, даже неразумные умствования некоторых, каким образом, в виду указанной заповеди, будет дано спасение Апостолам, которых, кроме Павла, мы не находим крещенными в Господа. Иначе: так как один только из них Павел облекся крещением во Христа (Деян. 9, 18), то или нужно признать, что прочие (Апостолы), лишенные крещения Христова, подвергаются опасности, если только заповедь имеет силу; или же необходимо уничтожить самую заповедь, когда и некрещенным обещано спасение. Бог свидетель, что я, действительно слышал подобное (умствование), - чтобы кто-нибудь не посчитал меня настолько испорченным, что я, из страсти к украшению стиля (libidine stylo), измышляю то, что у других возбуждает сомнение И вот теперь, насколько могу, буду отвечать тем, которые отрицают, что Апостолы были крещены.

Если они (т. е. Апостолы) приняли человеческое крещение Иоанна, то желали и Господнего крещения, почему Сам Господь призвал единое крещение, говоря Петру, не желающему быть измовенным: "кто однажды измовен, не имеет вновь в этом нужды" (Ин. 13, 6), чего, конечно, Он не сказал бы тому, кто некрещен. И это есть ясный довод против тех, которые, чтобы разрушить таинство воды, лишают Апостолов даже Иоаннова крещения. Вероятно ли, что в тех лицах еще не был тогда уготован "путь Господень", т. е. крещение Иоанново, которые предназначены были для открытия пути Господа по всему миру? Если Сам Господь, не нуждавшийся вовсе в покаянии, принял крещение, то разве оно не было необходимо грешникам? Правда, другие не были крещены, но это однако были не спутники Христа, а противники веры, книжники и фарисеи. Отсюда видно, что если противящиеся Господу не желали принять крещения, то последовавшие за Господом были крещены, и не были одно-мыслящими с Его врагами, в особенности, когда Господь, к Которому они присоединились, так превознес в своем свидетельстве Иоанна Крестителя (Мф. 11, 11). Не без явной искусственности другие поставляют на вид, что Апостолы тогда приняли подобие крещения, когда в корабле были бросаемы и заливаемы волнами (Мф. 8, 24), и что сам Петр, идущий чрез море, достаточно погрузился в воду (Мф. 14, 29-30). А я полагаю, что иное быть носимым и бросаемым свирепостью моря, а иное - быть крещенным, сообразно учению веры (disciplina religionis). Правда, корабль этот есть образ Церкви, поелику она мятется среди моря, т. е. века сего, среди волн, т. е. преследований и искушений, когда в своем долготерпении Господь как бы почивает, пока, наконец, как бы пробужденный молитвами святых, Он покоряет век сей и вновь дает своим покой.

Но были ли Апостолы каким-либо образом крещены, или продолжали оставаться некрещеными, так что и это (т. е. раньше указанное) слово Господа (Ин. 13, 10) о едином крещении направляется, под образом Петра, только к нам, однако безумно входит в оценку (aestimare) спасения Апостолов, ибо преимущество первого их избрания и затем - особенной близости (к Господу) могло быть заменою (compendium) крещения. Они, полагаю, последовали за Тем, Кто всякому верующему обещал спасение: "вера твоя", - говорил - "спасла тебя" (Мф. 9, 22), и: "отпускаются тебе грехи" (Мк. 10, 52), - верующему, но однако не крещенному. Если это (т. е. вера) отсутствовала у Апостолов, то не знаю, кому же принадлежала вера, - которая, возбужденная единым словом Господа, покидает место сбора пошлин (Мф. 9, 9), оставляет отца, и корабль, и то занятие, которое поддерживало жизнь (Мф. 4, 20 - 22), пренебрегла погребением отца, и таким образом осуществила высочайшее наставление Господа: "кто отца иди матерь любит больше Меня, не есть Меня достоин" (Мф. 10, 37) раньше, чем его услышала.

Глава 13.

О том, когда возымела силу заповедь о крещении.

Здесь эти нечестивцы возбуждают опять вопросы. Подлинно, говорят, крещение не нужно тем, для которых достаточна вера, ибо и Авраам угодил Богу не "таинством воды", а таинством веры (Быт. 15, 7). Но во всем (обычно) более позднее есть заключительное, и последующее превосходит силою предшествующее. Прежде страданий и воскресения Христа спасение могло быть дано по одной простой вере (per nudam fidem). Но так как вера возросла чрез уверование в Его рождение, страдание и воскресение, то произошло расширение чрез таинство, - чрез запечатление крещением, которое является как бы одеянием веры, бывшей раньше "нагою" и не имевшею силы без своего закона. А закон необходимости крещения дан и форма предписана. "Идите" - говорит - "научите народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа" (Мф. 28, 19). Вполне же согласующееся с этим законом разъяснение: "если кто не родится водою и Духом, не войдет в Царствие Небесное" (Ин. 3, 5), уже возлагает на веру необходимость крещения. Таким образом все отселе уверовавшие были крещаемы. Тогда и Павел уверовавший был крещен (Деян. 9, 18). И это именно заповедал (ему), при наказании ослеплением, Господь, говоря: "встань и иди в Дамаск, там тебе явлено будет, что ты должен делать" (Деян. 9, 6), т. е. быть крещенным, чего одного ему не доставало. А в остальном он достаточно научился и уверовал, что Назарянин есть Господь, Сын Божий.

Глава 14.

О том, крестил ли Павел?

Но относительно самого Апостола поставляют на вид, что он сказал: "не послал меня Христос крестить" (1 Кор. 1, 17), - как будто этим доводом упраздняется крещение. Ибо почему же крестил Гаия и Криспа и дом Стефана (1 Кор. 1, 14 - 15)? Хотя бы Христос не посылал его крестить, однако другим Апостолам Он заповедал крестить. В действительности, это было написано Коринфянам по условиям тогдашнего времени, ибо их волновало разделение и несогласие, когда один считал себя Павловым, другой - Аполлосовым (1 Кор. 1,12). Вследствие этого миролюбивый Апостол, чтобы не показалось, что он все себе приписывает, говорит, что он послан не для крещения, а для проповедования (1 Кор. 1, 17). Ибо первее - проповедовать, потом крестить. А если первее - проповедь, то, полагаю, тому дозволительно и крестить, кому дозволительно проповедовать.

Глава 15.

О единстве крещения.

Не знаю, возбуждается ли еще что-нибудь спорное относительно крещения. Напомню, однако, опущенное раньше, чтобы не показалось, что я отклоняю само собою напрашивающиеся (imminentes) мысли. Крещение для нас едино, как видно, сколько из Евангелия Господа, столько же из писаний Апостола, ибо един Господь, и едино крещение, и едина небесная Церковь (Еф. 4, 4 - 6). Но относительно еретиков хорошо поразмыслить, что должно быть соблюдаемо, ибо нас (собственно) касается изречение (Писания). Еретики же не имеют никакого участия в нашем учении, и что они "внешние", об этом свидетельствует самое прекращение церковного общения с ними. Я не обязан признавать существования у них того, что служит для меня заповедью, ибо не тот же Бог у нас и у них, не один Христос, т. е. не тот же самый. Посему и крещение (у них) не едино, ибо не тоже самое. Так как они не имеют его по законному обряду, то без сомнения вовсе не имеют, а что не имеется, того нельзя считать существующим. И не могут они его принимать, ибо не имеют его. Но об этом уже подробнее вами сказано на греческом языке. Единожды, следовательно, мы сходим в купель, единожды омываются грехи, ибо не должно их повторять. Впрочем, Израиль-иудей ежедневно омывается, ибо ежедневно оскверняется. Чтобы и среди вас не совершалось тоже, заповедано едино крещение. О блаженная вода, которая единожды омыла, которая не служит для грешников как бы игралищем (ludibrio), которая, будучи не доступна заражению постоянною нечистотою, не оскверняет вновь тех, коих омыла.

Глава 16.

О крещении кровью.

Существует для нас еще и второе крещение, которое только едино, именно - крещение кровью, о котором Господь, уже приявший крещение, говорят: "крещением имею креститься" (Лк. 12, 50). Ибо Он пришел, как написал Иоанн, "водою и кровью" (1 Ин. 5, 6), чтобы водою креститься, кровью - быть прославленным, и затем нас соделать чрез воду - званными, чрез кровь - избранными. Эти два крещения Он источает раною прободенного ребра (Ин. 19, 34), ибо уверовавшие в Его кровь омылись водою, и омывшиеся водою пьют также (Его) кровь. Это - крещение, которое не принятую купель заменяет (representat), а утерянную - возвращает.

Глава 17.

О лицах, совершающих крещение.

Остается еще в заключение (рассмотрения) данного предмета напомнить о правилах совершения и принятия крещения. Право совершения имеет верховный служитель (summus sacerdos), который есть епископ; потом - пресвитера и диаконы, но не без воли епископа, - ради чести Церкви, при сохранении которой (т. е. чести) существует спасительный мир. В других случаях право это принадлежит и мирянам, ибо что одинаково (ех aequo) приемлется, то одинаково может быть и дано, во только бы учащиеся не назывались епископами, или пресвитерами, или диаконами. Слово Божие не должно быть ни от кого срываемо. Посему и крещение - начало божественного (census Dei) может быть всеми совершаемо. Но тем более подобает мирянам дисциплина почтения и скромности, что она лежит и на старших, - чтобы они не присваивали себе принадлежащее епископу - служение епископа. Вражда есть мать разделений (schismatum). "Все позволительно" - говорит святейший Апостол - "но не все полезно" (1 Кор. 6, 12). Достаточно, след., чтобы ты пользовался этим (т. е. правом крещения) в случаях необходимости, если к этому побуждают обстоятельства или времени, или лица. Ибо тогда ценится решительность поспешающего на помощь, когда обстоятельства угнетают находящегося в опасности. Посему будут повинны в гибели человека, если замедлят доставить то, что могут свободно доставить. - А гордость женщин, восхищавших себе право учить, не присвоит себе и права крестить, - разве появится новый "зверь", подобный прежнему, так что, как тот уничтожил крещение, так другой своею властью будет его раздавать. А если, на основании ложно приписываемого Павлу писания, защищают примером Феклы свободу женщин учить и крестить, то пусть знают, что тот пресвитер Асийский, который составил это писание, стараясь как бы увеличить авторитет Павла своим именем, был лишен места, когда его убедили и сам он сознался, что сделал он это из любви к Павлу. Ибо представляется ли вероятным, что тот дает женщинам власть учить и крестить, кто именно настойчиво не позволяет женщине учить: "да молчат и дома мужей своих да вопрошают" (1 Кор. 14, 34).

Глава 18.

О том, в каком возрасте надлежит принимать крещение.

Что касается прочего, то те, обязанность коих составляет (совершать крещение), знают, что оно не должно быть вверяемо без рассуждения. "Всякому просящему у тебя дай" (Лк. 6, 30) имеет особое приложение (titulum), относясь в милостыне . Напротив, в данном случае скорее нужно принять во внимание следующее: "не давайте святого псам" и "не повергайте пред свиньями бисера вашего" (Мф. 7, 6) и: "руки скоро не возлагай, чтобы не быть причастным чужим грехам" (1 Тим. 5, 22). Если Филипп так скоро крестил евнуха, то необходимо напомнить, что (здесь) имело место ясное и открытое удостоение со стороны Господа. Дух повелел Филиппу идти именно на этот путь (Деян. 8, 26); сам евнух не был обретен праздным и желавшим принять крещение вдруг, а путешествующим для молитвы во храм, погруженным в божественное Писание (Деян. 8, 27-28). Так и подобало быть обретену тому, кому Бог, по своей благости, охотно послал Апостола. Последнему Дух вновь повелевает прилепиться к колеснице евнуха; (затем) вовремя дается место Писания для (укрепления) веры; по просьбе (Апостол) приемлется на колесницу; Господь является; вера не медлит; вода не выжидается, и Апостол, по совершении дела, восхищается (Деян. 8, 29-39). Но и Павел был в действительности крещен скоро, ибо приявший его в свой дом Симон (Деян. 9, 11) скоро познал, что ему (т. е. Павлу) определено быть сосудом избранным. Божественное удостоение предполагает свои предварения (praerogativas), а всякая просьба может обманывать и быть обманутою. Посему полезнее будет замедление крещения, сообразно условиям и расположению того или иного лица, даже (его) возрасту, а в особенности - в отношении к детям. Ибо что за нужда подвергать и восприемников опасности, так как и сами они, за смертью, могут не исполнить своих обещаний, и, при проявлении (proventu) дурной природы (крещенного), могут быть обманутыми. Господь говорит: "не возбраняйте им приходить ко Мне" (Мф. 19, 14). Пусть, след., приходят, когда возросли; пусть приходят, если научились, - когда наставлены, куда они идут; пусть становятся христианами, когда могут познавать Христа. Чего спешить невинному возрасту к отпущению грехов? Неужели осторожнее поступают в житейских делах, - в чтобы вверять божественную сущность тому, кому не вверяется еще земное? Пусть научаются просить о спасении, чтобы явно было для тебя, что ты дал просящему (Лук. 6, 30). Не с меньшим основанием должны быть также задерживаемы и безбрачные, так как им предстоит искушение, - как девам по причине зрелого возраста, так и вдовам вследствие (их) суетности (vagationem) пока они или выйдут замуж, или укрепятся в воздержании. Если бы уразумели важность крещения, то скорее боялись бы поспешности, нежели замедления; чистая вера уверена в спасении.

Глава 19.

О дне совершения крещения.

Торжественным днем для крещения является пасха, когда исполнились страдания Господа, в которые мы крещаемся. Без искусственности можно истолковать в переносном смысле то, что, намереваясь совершить последнюю пасху, Господь, посылая учеников для приготовления (ее), говорит: "встретите человека, несущего воду" (Мк. 14, 13), - так что место празднования пасхи Он указывает знамением воды. Затем, весьма значительный промежуток времени для совершения крещения представляет Пятидесятница, когда и Воскресший Господь обращался среди учеников, и благодать Духа Святого была дана, и просияла надежда на второе пришествие Господа; ибо тогда, по вознесении Его на небо, ангелы сказали Апостолам, что Он таким же образом придет, как Он взошел на небо, именно - (придет) в пятидесятницу. И Иеремия, говоря: "и соберу их от конец земли в день праздника" (31, 8), разумеет день пасхи и пятидесятницы, который есть в собственном смысле день праздничный. Впрочем, всякий день есть день Господень, всякий час, всякое время удобно для крещения; если и в отношении торжественности есть различие, то для благодати это не имеет значения.

Глава 20.

О молитве пред крещением.

Надлежит, чтобы имеющие принять крещение молились крепкими молитвами, в посте, и коленопреклонении, и бодрствовании, исповедуя в тоже время все прежние грехи, чтобы, таким образом, они воспроизводили и крещение Иоанна: "крестились" - говорит - "исповедуя свои грехи" (Мф. 3, 6). Нам нужно радоваться, если мы ныне публично исповедуем свою греховность и постыдность. Ибо бичеванием тела и духа мы в одно время даем удовлетворение за (свое) прошлое и - в виду грядущих искушений - строим наперед укрепления для защиты (munimenta). "Бодрствуйте" - говорит - "и молитесь, чтобы вы не впали в искушение" (Мф. 26, 41). А искушаемы, полагаю, были потому, что предавались сну, - так что оставили взятого под стражу Господа, и даже тот, кто с Ним находился и употребил меч (Ин. 18, 10), трижды отрекся. А между тем предшествовало речение (Господа), что никто не искушенный не наследует царствия небесного (Лк. 22, 28-29). Самого Господа после крещения тотчас же постигли искушения, когда Он постился в продолжение сорока дней. Следовательно, и нам, скажет кто-нибудь, надлежит лучше после крещения поститься. А что удерживает - если не необходимость радости и благодарения (gratulatio) за спасение? Но Господь, как полагаю, в виду Израиля (de figura Israelis), принял поношение на Себя Самого. Ибо народ, перешедший море и пребывший в пустыне сорок лет, хотя там был питаем божественною силою, тем не менее больше помышлял там о чревоугодии и объедении, нежели о Боге . Кроме того, Господь, удалявшись в пустыню после крещения и пребывши там в пощении сорок дней, показал, что не хлебом жив будет человек Божий, но словом Божиим, и что искушения, связанные с насыщенностью и неумеренностью чрева, побеждаются воздержанием. Итак, блаженные, которых ожидает благодать Божия, когда вы вышли из святейшей купели нового рождения и впервые простерли руки вместе с братьями у Матери, просите от Отца, просите от Господа, чтобы даны были сокровища благодати, разделение дарований. Ибо говорит: "просите и получите" (Мф. 7, 7). Вы искали и нашли; толкли и открыто вам. Молю только, чтобы, когда просите, помянули и о грешном Тертуллиане .


О ЦЕЛОМУДРИИ

Источник: Творения Тертуллиана, христианского писателя в конце второго и в начале третьего века. 2-е изд.: СПБ: Издание Кораблева и Сирякова, 1849. с. 102-121.

Перевод: Е. Карнеева

OCR: Одесская богословская семинария

I.

Я не сомневаюсь, любезный брат, что со времени смерти супруги твоей ты основательно размыслил, каким образом обрести покой души, которого нельзя тебе иначе достигнуть, как оставаясь на будущее время вдовцом. Обрати на это все твое внимание. Хотя в сем отношении каждый должен наиболее полагаться на самого себя и соображаться с собственными силами; но как требования плоти вмешиваются тут в рассуждения ума и сопротивляются вере: то сия последняя имеет надобность в советах другого человека, который служил бы ему как бы стряпчим или адвокатом против плоти. Плоть

может быть побеждаема умом, когда ум следует более воле Божией, нежели собственной слабости. Никто не может и не должен величаться дерзновенным угождением своей плоти: величаться надобно повиновением воле Божией, которая составляет наше освящение. Бог хочет, чтобы тот, кого сотворил Он по образу Своему, уподоблялся Ему во всем, и был бы так свят, как свят Он. Он установил различные степени святости, с тем чтобы мы в ней участвовали. Первая степень есть девство, соблюдаемое от рождения. Вторая степень девства после крещения состоит в том, чтобы мы во время супружества очищали себя добровольно разлукою между мужем и женою, или чтобы мы сохраняли целомудрие, пребывая постоянно как бы в безбрачном состоянии. Наконец третья степень заключается в единобрачии, когда мы по смерти первой жены отказываемся от женского пола. Первое счастье, первое девство не знать вовсе того, о чем можно после жалеть, позвавши оное. Вторая степень презирать то, что слишком хорошо вам известно. Третья также достойна похвалы, потому что воздержание есть добродетель. Быть воздержным значит не жалеть о том, чего мы лишены, и лишены Господом Богом, без воли которого ни один лист не падет с дерева, ни одна из птиц не падет на землю (Мф. 10,29).

II.

Не означает ли прямой скромности и воздержания изречение Иова: Господь дал, Господь и взял; [как угодно было Господу, так и сделалось] (1,21). Напротив того, вступая во вторичный брак, мы действуем против воли Божией, желая вторично обрести то, чего Он нас лишил. Если бы Бог хотел, чтобы мы оставались в супружестве: то Он не отнял бы у нас первой жены, разве бы кто вздумал мыслить, что Бог может опять хотеть того, чего однажды не захотел. Чистосердечная и основательная вера не должна таким образом приписывать всего воле Божией без всякого исключения. Каждый льстит себя тем, что ничего не может произойти без воли Его, как будто бы не было у нас собственной воли. Весьма было бы нам легко извинить все наши грехи, если бы мы полагали, что они не могут иначе производиться, как по воле Божией. Эго значило бы уничтожить всякий закон, всякое чиноположение, значило бы даже, смею сказать, уничтожить Самого Бога, когда бы кто вздумал говорить, что по воле Его делает он то, чего сам не хочет. Как мог бы Господь под угрозою вечного огня запрещать такие вещи, которых Он желает? Без сомнения, Он запрещает их и потому, что они оскорбляют Его, и потому что Он их не желает. Равномерно Он велит нам исполнять то, что Ему угодно, и за исполнение того Он нас приемлет и вознаграждает вечною жизнью. Итак, когда нам известно, чего Он хочет и не хочет: то мы имеем свободу пожелать того или другого, как-то и сказано: пред человеком жизнь и смерть, и чего он пожелает, то и дастся ему (Прем. Сир. 15,17). Мы не должны относить к воле Божией того, что предоставлено нам на собственную нашу волю. Бог хочет, чтобы мы были добры; Он не может желать зла. В вашей воле хотеть творить зло вопреки воле Бога, желающего единственно добра. Я говорю, что воля сил находится в самих нас, потому что мы подобны в сем отношении праотцу нашему. Адам, первый человек и первый грешник, захотел, как скоро согрешил. Диавол не вселил в него воли согрешить, но подал ему только повод к тому. Воля Божия была, чтоб Адам повиновался Ему свободно. Так должно быть и с тобою. Бог даровал тебе произвол, то есть, волю хотеть. Потом Он предоставляет тебе делать даже и то, что Ему не угодно. Если ты ослушаешься Его: то сделаешься рабом диавола, одолевшего тебя. Диавол хочет, чтобы ты желал того, что Богу не угодно; но он не может заставить тебя хотеть сего, потому что не мог и первых человеков принудить против воли сделать зло. Если они на то и согласились, то не без неведения о том: им весьма известна была воля Бога, который конечно не хотел того, что запретил им под смертною казню. Все, что диавол в состоянии сделать, заключается в том, что он может изменять твою волю по твоему произволу. Если ты поддашься ему, то сделаешься его служителем, не потому, чтоб он мог вселить в тебя особую волю, но потому что возобладает волею, в тебе находящеюся. Стало быть, мы вольны хотеть или не хотеть: душе принадлежит явить пред лицом Божиим, согласна ли с волею Его ее воля.

III.

Итак, я утверждаю, что надлежит тщательно изучать волю Божию, и не только волю Его явную, всем нам известную, но и волю Его сокровенную. Есть вещи, с первого взгляда согласующиеся с волею Божьею, потому что Он их дозволяет; но что только дозволено, то не составляет еще прямой воли дозволяющего. Дозволение означает более снисходительность, нежели волю. Оно конечно дается не без участия воли; но тут воля возбуждается особою причиною, как бы принуждающею ее дозволить то, что она велеть затрудняется. Изучай волю Божию, какова, она сама по себе, и старайся вникнуть в причины, заставляющие ее в известных случаях уклоняться от прямого пути. Воля Его состоит не в том, что Он по снисхождению дозволяет, но в том, что законом Его предписывается. Как скоро Он дозволяет какую вещь, то тем самым показывает, что Он ей другую вещь предпочитает. Не ясно ли же, что нам надобно преимущественнее творить то, что Им предпочитается, нежели то, что Им дозволяется? Показывая нам то, что для Него более приятно, не отсоветывает ли Он нам того, что менее приятно для Него? Давая нам знать о том, что Он дозволяет и что предпочитает, не обязывает ли Он нас последовать тому пути, который из угождения Ему сами мы должны предпочесть? Таким образом удостоверясь в том, что Он более любит и что любит менее, если и за сим станешь ты делать не то, что Он предпочитает, то будешь действовать против Его воли, будешь Его оскорблять; а это не есть способ удостоиться от Него освящения. Делая то, что Он дозволяет, и отвергая то, чего Он собственно хочет, ты некоторым образом грешишь, и едва ли попадешь в число избранных. Не хотеть удостоиться освящения, значит грешить. Итак, если второе супружество основывается на воле Божьей, полученной и как бы вынужденной снисходительностью: то мы не обинуясь говорим, что это не чистая и не прямая воля Его, потому что она тут покоряется причине, требовавшей снисходительности. Сему второму супружеству очевидно предпочитается воздержание потому, что одна лучшая вещь не может предпочтена быть другой лучшей вещи: одна из них должна быть не столько хороша, как другая. Я изложил сии основные начала на тот конец, чтобы после сего руководствоваться уже наставлениями Апостола. Нельзя счесть меня злочестивым, если я скажу, что и Апостол учит нас предпочитать воздержание. Надобно во-первых заметить, что снисходительность его в отношении ко второму браку происходит так сказать не от Святого Духа, но от человеческого разума. Повелевая вдовцам, но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться. А вступившим в брак не я повелеваю, а Господь (1 Кор. 7,9 и 10).

Он тут довольно ясно показывает, что сии слова: ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться, произнесены им от самого себя именем Господним. Они относятся как к женатым, так и к хотящим жениться. Рассмотрим однако ж, что это за благо, которое потому только благо, что лучше ужасной казни, и которое тогда только бывает благо, когда сравнивается со злом. Супружество есть благо потому, что разжигаться еще хуже супружества. По моему мнению, надлежит называть благом одно только то, что заслуживает сие название, не оправдываясь сравнением. Благо не должно быть сравниваемо не только с каким либо злом, но и с таким благом, которое в сем случае теряет несколько свою цену, хотя и не перестает быть благом. Но когда какая вещь признается благом единственно по сравнению со злом: то я утверждаю, что она есть только меньшее зло, кажущееся благом перед большим злом. Можно ли без сего сравнения просто сказать: лучше жениться, не объяснив, чему предпочитается брак? А как нельзя прямо сказать: брак лучше, то не следует говорить, что он есть и благо. Брак тут есть только нечто лучшее в сравнении с худшим. Стало быть, когда говорится: ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться, то это тоже, как бы кто сказал: лучше быть кривым, нежели слепым. Оставя сравнение, никто конечно не скажет: лучше, или же хорошо быть кривым. Следовательно, никто да не толкует в свою пользу сего текста, который впрочем касается собственно не женатых и, холостых людей; да и сии обязаны обращать внимание преимущественно на то, что есть лучшего в браке.

IV.

Апостол также сказал: Соединен ли ты с женой? не ищи развода. Остался ли без жены? не ищи жены. Впрочем, если и женишься, не согрешишь (1 Кор. 7,27 и 28). Но и в сем тексте говорит это сам он, а не Дух Святой. Великое различие между заповедью Божьею и советом человека. Повеления Господня, говорит он выше, я не имею, а даю совет (25). Действительно ни в Евангелии, ни в посланиях св. Павла, нет заповеди оставлять жену свою. Из чего заключить следует, что дозволенное Господом должно считать попущением, если не запрещением. После сего совета, данного им как бы отвлеченно, он снова утверждает сказанное уже им, и говорит: но таковые будут иметь скорби по плоти (28). Потом присовокупляет: Я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие (29). Говоря, хорошо человеку оставаться так (26), то есть, не жениться, он отсоветывает исполнять то, что пред тем дозволил; отсоветывает вступать в первый брак, а коль паче во второй. Советуя нам последовать своему примеру, он ясно обозначает, чего от нас требует, и от чего должны мы отречься сходно с его желанием. Чего он не хочет, того не дозволяет он ни волею, ни помышлением; если же бы хотел или помышлял, то дал бы на то не дозволение, а повеление. Далее говорит он: Жена связана законом, доколе жив муж ее; если же муж ее умрет, свободна выйти, за кого хочет, только в Господе. Но она блаженнее, если останется так, по моему совету; а думаю, и я имею Духа Божия. (39 и 40). Здесь представляются два различные мнения: одним дозволяет он вновь жениться, другим предписывает воздержание. Какого держаться, спросишь ты? Сам рассмотри и вникни. Где он дозволяет, там излагает мнение свое, как человек благоразумный; а где запрещает, там говорит как человек, руководимый Духом Святым. Последуй же из сих двух мнений тому, которое божественно. Иные верующие имеют дух Божий, но не все верующие суть Апостолы. Св. Павел, как верующий, говорит; а думаю, и я имею Духа Божия; в чем и сомневаться нельзя, потому что он действительно верующий: но слова сии прибавлены им для того, чтобы воспринять достоинство и власть своего апостольства. Как Дух Святый преимущественно был дарован Апостолам, являвшим Его в своих писаниях, чудесах, пророчествах и проповеди: то они обладали Им более, нежели другие верующие. Св. Павел воспользовался наипаче авторитетом Святого Духа, когда повелел нам творить то, чего он предпочтительно хотел; а по причине величества Духа Святого, он преподал нам уже тут не совет, но заповедь.

V.

Теперь хочу я поговорить о законе брака, каков он есть сам по себе. Происхождение рода человеческого освятило его, показав нам то, что Бог с самого начала постановил правилом для всего потомства Адамова. Бог, сотворив человека, призвал за благо дать ему помощницу: из одного ребра его извлечь Он ему жену. В веществе без сомнения недостатка не было, потому что Адам имел не одно, а много ребер. Руки Божии были неутомимы, и Он конечно мог бы сотворить Адаму несколько жен, если бы восхотел; но того не сделал. Адам, сын Божий, и Ева, дщерь Божия, женились, и должны довольствоваться друг другом. Так состоялся закон брака. Сказано: и будут двое одна плоть (Быт. 2,24), стало быть, не три и не четыре будут одна плоть. Итак, кто женится один раз, тот составляет одну плоть и будут двое одна плоть; а кто вступает в союз сей два раза и более, у того плоть перестает быть единою, тот становится три, четыре и более, в одной плоти. С другой стороны Апостол, толкуя сей текст, приспособляет его к союзу Иисуса Христа с Его церковью. Как Христос един, так и церковь едина. Мы видим в сем истолковании новое для себя побуждение придерживаться единобрачия, потому именно, что как праотец наш Адам вступил один только раз в союз с Евою по плоти, так и Христос с Своею церковью заключил один союз по духу. Кто отступает от единобрачия, тот, следовательно, грешит и по плоти и по духу. Первый многоженец подвергся проклятию: то был Ламех, который, женясь на двух женах, составил три существа в одной плоти.

VІ.

Но, скажут иные, блаженные патриархи имели не только по нескольку жен, но и наложниц; а потому нам надобно дозволить, по крайней мере, жениться несколько раз. Все сие происходило под старым законом, которого первая заповедь была: плодитесь и размножайтесь (Быт. 1,28); происходило тогда, как состоялся между Богом и Его народом прежний завет, которого преобразованием были подобные браки и пр. Но когда новое откровение возвестило нам, время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие: то Евангелие, одобряя воздержание и обуздывая многобрачие, тем самым положило конец древнему закону. Впрочем оба сии закона, по видимому противоречащие один другому, происходят от одного и того же Бога, который сперва хотел, чтобы род человеческий размножился, а мир наполнился людьми для приятия нового завета; ныне же, когда мы приблизились к прекращению времен, Богу угодно было прекратить и прежнее дозволение. Таким образом, Бог не без причины то, что сначала попустил, ныне отменяет. Так и всегда случается: начало слабо, а конец крепок. Бог поступил подобно человеку, который сажает лесные отрасли, с тем чтобы в свое время иметь огромные деревья на строение. Древний закон имел цель сажание сего леса; а Евангелие подает секиру для рубки его. Так отменены и многие другие статьи старого закона. Прежде говорили: око за око, зуб за зуб, а ныне строго запрещено воздавать злом за зло. Даже и в человеческом законодательстве, кажется, принято за правило, что новый закон всегда изменяет старый.

VII.

Почему не стараемся мы лучше находить в ветхом завете правил, согласующихся с нашими правилами, и по своему сообразию включенных в новый завет? Я вижу, что в древние времена также обуздываема часто была излишняя наклонность вступать в брак. В книге Левит сказано: В жену он должен брать девицу [из народа своего] (21,13); следовательно одну деву, а не многих. Также в другом месте говорится: и чтобы не умножал себе жен, дабы не развратилось сердце его (Вт. 17,17). Но и в сем случае, как во всяком другом, предоставлено было Иисусу Христу исполнить или пополнить закон. Посему у христиан вменено в точнейшую и строжайшую обязанность священникам жениться один только раз, так что, как мне известно, кто имел двух жен, тот лишается священства. Вы возразите, может быть, что как запрещение сие касается одних священников; то стало быть прочим верующим дозволено вступать во второй брак. Какое безумие полагать, что мирянам дозволяется делать то, что запрещено священникам! Разве мы не все священники? Господь наш Иисус Христос соделал всех нас не только служителями, но и священниками Отца небесного. Власть церкви постановила границы между священниками и мирянами. Но существенная обязанность служения Богу принадлежит неотъемлемо каждому. Разве не приносим мы и без священников жертв Ему в молитвах, коленопреклонения, бдениях, и даже в поучении других? Разве не имеем мы права сами крестить в случае нужды? Ты священник для себя и для которых, хотя и не для всех. Где собралось трое верующих, хотя бы мирян, таи и церковь: каждый оживляется своею верою, и Бог не зрит на лица. Ты оправдан будешь не как служитель, но как член Церкви. Стало быть, если ты исправляешь иногда должность священника: то должен покоряться и закону священства. Осмелишься ли ты кого крестить и приносить жертвы Богу, имевши двух жен? Если священнику двоеженцу воспрещено сие: то мирянин, посягнувший на то, еще более преступен. Но ты скажешь, что такой поступок извиняется в случае надобности. Знай же, что нельзя назвать надобностью того, что бывает иногда и не надобным. Не вступай во второй брак, и ты никогда не будешь иметь надобности нарушать закон, церковных обрядов касающийся. Бог хочет, чтобы мы всегда готовы были приступать к совершению Его таинств. Если миряне, из среды которых избираются священники, не станут покоряться условиям священства: то откуда брать священников, когда потребуются? Таким образом, мы должны поступать так, чтобы миряне не женились два раза, потому, что не можно избрать в священники никого другого, как такого мирянина, который должен быть женат один только раз.

VIII.

Итак пусть люди женятся, если все, что дозволено, есть добро, не взирая на изречение Павла: все мне позволительно, но не все назидает (1 Кор. 10,23). Скажите однако ж, можно ли назвать добром то, что не полезно? Если то, что для спасения не полезно, может дозволено быть: то из сего следует, что и недобрые вещи могут быть дозволены. Что же ты предпочтешь, то ли, что считаешь добром, потому что оно позволено, или то, что само по себе есть добро, потому что полезно? От своеволия далеко спасение. О том, что само по себе есть добро, нечего и говорить, потому что оно не имеет надобности в дозволении. Но обыкновенно дозволяется то, что в своей доброте сомнительно, чего можно бы было и не дозволить, а особливо, когда нет особых обстоятельств, оправдывающих дозволение. Второй брак дозволен для избежания опасности от невоздержания. Предоставляя верующим выбор вещи, менее доброй, Бог испытывает их, чтобы желающих следовать воле Его отделить от желающих покоряться своим страстям, и чтобы распознать, кто ищет полезного и кто приятного, кто хочет угождать Богу и кто самому себе. Произвол есть камень претыкания для повиновения, потому что повиновение испытывается искушением, а искушение опирается на произвол. Вот почему позволены многие сами по себе как бы недобрые и неполезные вещи. Кто имеет волю, тот искушается; а кто искушается, тот подвержен суду Божию. Апостолы имели дозволение жениться и водить с собою жен в мире. Ио тот, кто не захотел воспользоваться сим дозволением, советует нам последовать его примеру, и вместе с тем показывает, что произвол тут не иное что есть как испытание, обращенное им в пользу воздержания.

IX.

Входя в глубокий смысл сих последних слов, мы находим, что вообще брак есть терпимое так сказать любодеяние. Св. Павел говоря, что супруги заботятся как угодить себе, конечно не думал тут, чтоб они угождали себе чистотою нравов, чего верно бы не опорочил; но он говорил тут о нарядах, украшениях и прочих мелочах, посредством которых супруги стараются возбуждать друг друга к сладострастию. Желание нравиться внешне есть самая сущность плотской похоти, которая со своей стороны есть причина любодеяния. Но брак не уподобляется ли любодеянию, не бывает ли целью удовлетворения тех же пожеланий? Сам Господь сказал: всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем (Мат. 5,28). Человек, ищущий вступить в брак с женщиною, не творит ли того же самого, хотя бы после и женился на ней? Да и женился ли бы он на ней, прежде нежели бы посмотрел на нее с похотью, исключая разве бы брал такую жену, которой не видал и не желал? Для совести мужа важно то, если он прежде женитьбы не пожелал чужой жены; прежде же женитьбы все жены чужие, так что никакая жена не выходит замуж иначе, как когда муж уже взором любодействовал с нею. Законы по-видимому полагают различие между браком и любодеянием; но различие сие относится собственно к дозволению данному или отвергнутому, а не к самой вещи. Это касается и мужей и жен. Брак и любодеяние составляют один союз, одно плотское сочетание, пожелание которого Господом названо любодеянием. На сие вы возразите, что я слишком далеко увлекаюсь, что нападаю даже и на первый брак. Это правда. Я нападаю на него, потому что он основывается также на пожелании; а пожелание есть уже любодеяние. Самое лучшее для человека совершенно удаляться от женского пола, и вот почему девство имеет преимущество, будучи изъято от всякого подобия любодеяния. Если рассуждения сии столько не благоприятны для первых браков: то какую силу должны они иметь против вторых и третьих браков? Благодарите Бога, что Он дозволил вам жениться один раз; а о втором браке лучше и не помышляйте, полагая его как бы запрещенным. Пользоваться дозволением нескромно, то есть, неумеренно, значит употреблять его во зло. Разве не довольно для тебя, что ты из девства сошел на вторую ступень целомудрия, и нужно ли тебе опускаться еще на третью и четвертую ступень? Если для тебя мало одного брака: то чем себя ты ограничишь? Тот, кто осуждает двоеженцев, не положил определенного числа браков. Стало быть, можно жениться всякий день, пока наконец постигнет нас суд, подобно как постиг он Содом и Гоморру. Тогда-то исполнится слово, произнесенное в Евангелии: Горе же беременным и питающим сосцами в те дни (Лк. 21,23), то есть, горе мужьям любодеям, плодотворящим утробу жен, и женам, производящим и кормящим детей. Но когда пресекутся браки сии? Вероятно тогда, как подобные мужья и жены перестанут существовать.

X.

Итак откажемся от плотских вещей, и займемся лучше вещами духовными. Воспользуйся, любезный брат, сим случаем, тобою неожиданным, но представляющимся весьма кстати, чтобы избавиться тебе навсегда от всякого земного обязательства. Ты более не должник. Ты счастлив, потерявши жену. И потеря сия для тебя приобретение. Ты теперь удобно можешь посредством воздержания совершить дело святости. Изнуряя плоть, ты обогатишь дух свой. Посмотри, как близок человек к духовной природе, освободясь по случаю от жены. Он чувствует себя как бы вновь рожденным. Когда молится, он кажется видит себя ближе к небу. Он проводит ночи в размышлениях о священном Писании. Сердце его исполняется блаженства. Борясь с диаволом, приобретает он доверие к самому себе. Апостол советует нам соблюдать телесную чистоту, приносящую наибольшее достоинство молитве, поучая нас чрез то, что чистота сердца необходима, и что мы должны очищать себя часто. Во всякое время на всяком месте, нужна молитва; а, следовательно, нужна и чистота, предшественница молитвы. Молитва истекает от души: если душа имеет причину краснеть, то и молитва объята бывает стыдом и робостью. Дух Святый возносит молитву к Богу. Видя стыд души, как может Он приять молитву ее и вознести к небу? Сей святый посланник не покроется ли и Сам стыдом души? Следующее слово из ветхого завета есть истинное пророчество: будьте святы, потому что Я свят (Лев. 19

,2). Также: с милостивым Ты поступаешь милостиво, с мужем искренним - искренно, с чистым - чисто, а с лукавым - по лукавству его (Пс. 17,26 и 27). Мы должны входить в дух божественного закона сообразно с достоинством Господа, а не по буйным похотям плоти. Согласно с сим говорит и Апостол: Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные - жизнь и мир (Рим. 8,6). Когда же плоть во время первого брака удаляет от нас таким образом Духа Святого: то тем с большею силою будет она действовать, когда мы женимся в другой раз.

XI.

Второй брак подает два предлога к стыду. Душа человека волнуется от двух жен: от одной по воспоминанию, от другой по действительности. Ты не можешь ненавидеть первой жены, память которой для тебя тем священнее, что она уже находится в царстве Божием, и что ты ежегодно творишь по ней поминовения. Стало быть, ты будешь предстоять пред Богом твоим со столькими женами, за скольких молишься: ты станешь за двух жен приступать к исполнению Святых Тайн, совершаемых руками священника единобрачного, а может быть и девственника, окруженного своими диаконами и канониссами, тоже единобрачными или девственницами. И после всего сего осмелишься ли ты хладнокровно приносить Богу жертву моления твоего, и между прочими милостями станешь ли испрашивать у него дара целомудрия как для себя, так и для новой твоей супруги?

Знаю я, что многие ссылаются на ненасытную похоть плоти. Другие приводят в извинение надобность снискивать себе друзей, иметь кого-либо для управления домом и семейством, для содержания в порядке хозяйства, для наблюдения за служителями, для сбережения расходов. Выходит по твоему, что одни только дома женатых людей могут хорошо быть управляемы, и что холостые люди должны непременно разоряться. Но разве евнухи, военные люди и путешественники не обходятся без жен, и всегда теряют имущество свое? Да и сами мы разве не воины, и не должны подвергаться дисциплине величайшего из властителей? Разве сами мы не путешественники в мире сем? Каким же образом ты, христианин, не можешь обойтись без жены? Но мне, говоришь ты, нужна подруга, чтобы поддерживать тягость домашнего быта. В таком случае избери себе супругу прямо духовную; избери в подруги вдову, красующуюся религиозным усердием, богатую бедностью своею, облагороженную степенным возрастом. Такой брак для тебя весьма хорош. Таких супруг или сестер можешь ты везде отыскать себе, сколько угодно, не боясь Бога. Но нет! Христиане, которые не должны бы думать о завтрашнем дне, хотят иметь потомство. Служители Божии, отказавшиеся от наследства мирскими услаждениями, хотят иметь наследников. Не имея детей от первого брака, они стараются получить их от второго. Им хотелось бы подолее пожить, тогда как Апостол желает и просит Бога, чтобы скорее расстаться с миром. Вероятно, подобный христианин менее заботиться будет о гонениях, с большим мужеством претерпит муки, умнее станет отвечать при допросах, и наконец гораздо спокойнее умрет, оставя после себя детей, чтобы было кому похоронить его. Подумать можно, что христиане действуют таким образом для блага какой-либо республики, опасаясь, дабы не случилось недостатка в жителях, когда не станут они пещись о размножении их. Они, может быть, страшатся, чтобы не перестали процветать законы и торговля, чтобы не опустели храмы, чтобы неравно никого не осталось, кто бы мог кричать: христиан на растерзание зверям! Вероятно, кто хочет иметь детей, тому не противен такой крик. Казалось бы, одной заботы о детях достаточно, чтобы заставить нас оставаться холостыми. Законы обязывают отцов воспитывать их, предвидевши, конечно, что ни один смышленый человек добровольно не примет на себя столь тягостного труда. Что же станешь ты делать, когда и жене твоей передашь сии обременительные чувства? Чего доброго? Не употребишь ли медикаментов, чтоб истребить зародыш в утробе ее? Но я думаю, что нам не дозволено убивать дитя ни прежде, ни после рождения его. Может быть, во время беременности жены твоей вздумаешь ты просить Бога, чтоб Он исполнил то, чего ты сам исполнить не смеешь, или же изберешь жену бесплодную, неспособную по летам к деторождению. Размысли обо всем и не предавайся мечтам. Если Богу угодно, то и жена бесплодная или старая сделается плодоносною, потому именно, что ты считал ее к тому неспособною. С вами самими знаком один человек, который для управления домом своим взял себе вторую жену, считавшуюся бесплодною; но она вскоре удвоила число детей его.

XII.

Я окончу рассуждение сие, любезный брат, приведением нескольких примеров, заимствованных от язычников, примеров, которые Бог представляет нам часто в доказательство того, что угодное Ему нередко признается за добро в со стороны светской мудрости. Язычники имеют величайшее уважение к единобрачию, до того, что когда девицы вступают в законный брак, то к ним всегда определяются в собеседницы женщины, бывшие один только раз замужем. Если люди считают это за доброе предвещание: то я нахожу, что они правы. При религиозных церемониях и при других празднествах, жены единобрачные имеют всегда предпочтение пред другими. Жрица Юпитера не может иметь более одного мужа. Великий жрец может жениться один только раз. Вот в какой чести у них единобрачие. Если же сатана в насмешку нам так искусно передразнивает священные законы Божии: то нам ли не устыдиться, что не приносим Господу той жертвы, какую столь многие люди воздают диаволу, посвящая ему свое девство или всегдашнее вдовство? Все мы слышали о девственницах Весты, Юноны в Ахаии, Аполлона в Ефесе и Минервы в разных других местах. Жрецы вола Аписа в Египте дают обет целомудрия. Жены, посвящаемые Африканской Церере, отказываются добровольно от прав супружества и лишают себя даже удовольствия обнимать и целовать собственных детей мужеского пола. После сладострастия диавол умеет претворяться в орудие погибели и самым воздержанием. Как не преступен христианин, отвергающий воздержание, которое могло бы служить для него орудием спасения! В последний день мы узрим, что во свидетельство против нас восстанут сии идолопоклонствовавшие жены, умевшие сохранить вдовство свое, дабы обрести добрую о себе молву, подобно царице Дидон, бежавшей в чужую землю, которая могла бы пожелать войти в связь с Африканским государем, но, чтобы не вступить во второй брак, предпочла предать себя сожжению на костре, или подобно знаменитой Лукреции, которая за то, что один раз, да и то насильственно, была в объятиях чужого мужчины, омыла кровью покрытое стыдом лице свое, и не захотела жить, познавши двух мужей. Я мог бы найти гораздо более примеров сего рода между христианами, примеров несравненно превосходнейших в том, что лучше жить целомудренно, нежели умереть за целомудрие, потому что жизнь и целомудрие суть две такие вещи, которые лучше сохранять вместе, нежели отделять их друг от друга смертью. Сколько святых мужей, сколько девственниц в духовном звании, посвятили себя воздержанию, и предпочли сочетаться с единым Богом! Они почти поравняли плоть с духом, и отсекли от них все то, что не может войти в царствие небесное. Это заставляет нас мыслить, что кто хочет вступить в рай, тот должен воздерживаться от того, что войти в рай не может.


О ТЕРПЕНИИ

Источник: Библиотека Отцов и Учителей Церкви Западных. Киев: Киевская Духовная Академия, 1915. Том 31, с. 85-112.

Перевод: еп. Василия (Богдашевского)

OCR: Одесская богословская семинария

Глава 1.

О том, что терпение есть величайшая добродетель.

Исповедуюсь пред Господом Богом, что я довольно смело, если даже прямо не дерзостно, осмеливаюсь писать о терпении, к осуществлению которого, как человек, не владеющий никаким добром, я совершенно не способен, а между тем надлежит, чтобы, принимающиеся за доказательство и разъяснение какого-нибудь предмета, сами предварительно в жизни овладели этим предметом и примером собственного поведения закрепляли настойчивость (своего) наставления, чтобы слова не краснели пред недостатком дел. И о если бы эта краска стыда послужила (для нас) врачевством, - чтобы стыд не осуществлять того, что мы другим имеем намерение преподнести для осуществления, стал (нашим) учителем! Конечно, есть подавляющее величие (magnitudo) некоторых добродетелей, - как и пороков, - так что постижение и осуществление их совершается одною благодатью божественного вдохновения. Ибо что составляет благо по преимуществу, то и находится преимущественно у Бога, и никто иной этого не сообщает, а только Тот, Кто (им) владеет, и Кому именно Он благоволит открыть. Отсюда является своего рода утешением рассуждать о том, обладание чем не дается, - на подобие больных, которые, хотя лишены здоровья, но не могут умолчать о его благах. Посему и я, достойный всякого сожаления, всегда страдающий вспышками нетерпеливости, должен, поскольку не владею здоровьем терпения, воздыхать, и просить, и вести о терпении речь, так как вспоминаю и на основании созерцания своей немощности убеждаюсь, что доброе здравие в вере и здравие в хождении по заповедям Господним не может быть легко кем-либо достигнуто, если не придет на помощь терпение. Добродетель терпения так возвышена над делами Божиими, что без него никто не может исполнить какой-либо заповеди, никто не в силах совершить какое-либо дело угодное Богу. Благо ее признают даже те, которые живут подобно слепым, ибо прилагают к ней наименование "высочайшей добродетели" (summae virtutis). По крайней мере, философы, которые считаются живущими единственно для мудрости, настолько придают ей значение (subsignant), что, разноглася между собою вследствие различного рода привязанности к своим школам и соревнования в своих мнениях, они, однако, все помнят об одном только терпении и только его, как предмет (своих) философских занятий, считают областью мирною. В обсуждении его согласны между собою, на нем примиряются, им единодушно занимаются, в ревностном стремлении к добродетели, и всякое обнаружение мудрости заимствуют из терпения. Великое свидетельство в пользу его, - когда даже суетные учения века сего оно побуждает его хвалить и прославлять. Или, быть может, несправедливо, что божественное прилагается к житейским делам (artibus)? Но это пусть сами дознают те, которым должно быть стыдно за свою мудрость, разрушенную и развенчанную вместе с веком сим.

Глава 2.

О долготерпении Божием.

Что побуждает нас к укреплению терпения, это не человеческое состояние цинического равнодушия, возникающее на основе какого-то оцепенения чувств, а - божественная отличительная особенность живого и небесного христианского учения, где Сам Бог представляется образцом терпения. Ибо Он одинаково распространяет росу света(rorem lucis) над праведными и неправедными, одинаково дает возможность достойным и недостойным пользоваться благами времен, службою элементов природы, дарами всякой производительной силы, терпя неблагодарнейших язычников, которые чтут суетные произведения своего искусства и дела рук своих, а имя Его и Его чад преследуют, - терпя их неумеренность, жадность, несправедливость, злобу, с каждым днем увеличивающуюся, так что, вследствие Своего долготерпения, Он лишается подобающего Ему. Многие потому не верят в Господа, что так долго не знают о Его гневе к миру.

Глава 3.

О том, что Христос дал нам совершеннейший образ терпения.

Но это (скажут) такой род божественного долготерпения, который находится как бы вдали (от нас), так что он может быть оцениваем только в горних областях (de supernis). Однако, что представляет тот род терпения, который обнаруживается явно среди людей, на земле, так что может быть уразумеваем как бы непосредственным осязанием? Бог благоволил быть зачатым во чреве Матери и (по закону природы) находился (как бы) в выжидательном состоянии. Родившись, Он подлежал возрастанию, и, возросши, не желал быть узнанным, но (как бы) противился Своему прославлению, и принимает Он крещение от Своего раба и отражает нападки искусителя одними только словами. Когда Господь становится Учителем, научающим человека, как придти ко спасению, следовательно Учителем уже навыкшим терпению, связанному с оскорблением и дающему (нам) помилование; то Он не воспрекословил, не возопиял, никто не услышал на распутии гласа Его, трости сокрушенной Он не преломил и льна курящегося не угасил (Ис. 42, 1-4; Мф. 12, 18-20). Не обманут был пророк, а нашел подтверждение со стороны Самого Бога, давшего Сыну Духа Своего, соединенного со всяким терпением. Никого, желающего к Нему придти, Он не отвергал; ничьей трапезы и ничьего крова Он не презирал; Сам уготовал воду для омовения ног учеников. Не презирал ни грешников, ни мытарей. И на тот град, который не желал Его принять, Он не разгневался, тогда как ученики желали низвести божественный огонь на это место, причинившее такую обиду (Лк. 9, 52-56). Он исцелял неблагодарных, прощал преследовавших Его.

И мало того: даже своего предателя Он имел при Себе, не обнаруживал его всегда. Когда Он предается, когда был ведом, яко овца на заклание - ибо Он так же не отверзал уст, как агнец пред стригущим - то Он, - Коему, если бы пожелал, легионы ангелов, по единому слову, явились бы с неба, - не одобрил меча мщения даже одного из учеников. Терпение Господа в Малхе было оскорблено (vulnerata est ). Посему Он осудил на будущее время употребление меча и по долготерпению - матери милосердия Он, восстановивши здоровье (Малха), принес удовлетворение тому, кому Сам Он не причинил вреда. Я умалчиваю о том, что Он распинается: на сие это Он и пришел. Однако, разве необходимо было, чтобы принятие смерти было соединено с поношениями? Но, намереваясь изыйти из мира, Он желал насытиться радостью терпения. Он оплевывается, бичуется, осмеивается, бесславно облачается, а еще бесславнее увенчивается. Дивная крепость, соединенная с спокойствием! Кто положил сокрыть Себя (latere) в образе человека, не подражал ни в чем нетерпеливости человека. Отсюда вы, фарисеи, должны в особенности познать Господа: такого терпения никто из людей не обнаружил. Подобные и столь многие свидетельства, возвышенность которых служит, правда, для язычников к уничижению веры, а для нас по истине - основанием и утверждением ее, достаточно ясно показывают, - не словами только путем научения, но самым перенесением Господом страданий, - достаточно ясно показывают тем, коим дарована вера, что терпение Божие есть существенное обнаружение (natura), действие и преимущество (praestantiam) некоторой природной (божественной) качественности (proprietatis).

Глава 4.

О том, что терпение имеет свой корень в послушании.

Итак, если мы видим, что все рабы честные и доброй настроенности поступают сообразно нраву (ingenio) своего господина (так как средством сделать себя кому-либо угодным является послушание, существо же послушания образует добровольное подчинение); то тем более надлежит нам быть благонравными по Богу. То есть подобает быть рабами Бога живого, суд Которого над своими состоит не в наложении оков, или (наоборот) в наложении головного покрывала свободы (pileo), а - в вечном осуждении, или в вечном спасении. Чтобы избе жать такой строгости или сподобиться такой милости необходимо усердное послушание, стоящее в соответствии с тем, чем угрожает строгость, или что обещает милость. И однако будем выражать послушание не только подобно людям, порабощенным рабством, или обязанным послушанием по какому-либо иному юридическому праву, а - подобно бессловесным домашним животным, подобно зверям, которые, как мы знаем, определены Богом и переданы для наших нужд. Неужели лучшим, чем мы, окажется в исполнении (disciplina) послушания то, что нам Бог подчинил? То именно на самом деле признают, чему повинуются. Будем ли сомневаться слушать Того, Кому Единому мы подчинены, т. е. Богу? И как было бы несправедливо, какою было бы неблагодарностью, если бы за то, что ты получил, по благости другого, пред другими, ты не воздал тем же Тому, чрез Кого получил!

Не будем больше говорить о необходимости послушания, которое должно быть воздаваемо нами Господу Богу. Познание Бога достаточно уразумевает, какие обязанности на него возлагаются. Однако, чтобы не показалось, что, говоря о послушании, мы внесли нечто не относящееся к делу, (замечу), что само послушание вытекает из терпения. Нетерпеливый всегда не повинуется, а терпеливого нет такого, который бы не был снисходительным. О той добродетели, которую Господь - Носитель и Одобритель всякого блага явил в Себе Самом, - о ее благе кто имеет нужду подробно распространяться? Для кого может быть сомнительным, что всякого рода благо, поскольку оно принадлежит Богу, должно быть всею мыслию достигаемо теми, которые принадлежат Богу? Так скоро, на подобие сокращенной судебной речи (in compendio praescriptionis) устанавливается и похвала, и увещание к терпению.

Глава 5.

О том, что нетерпение имеет свой источник в диаволе и есть мать всех грехов.

Однако, продолжить рассуждение об основных истинах веры (de necessariis fidei) не будет делом праздным, ибо это де до не бесплодное. Многоглаголивость, хотя иногда заслуживает упрека, но, если имеется в виду назидание, она не является дурной. Посему, когда речь идет о каком-нибудь благе, то самое существо дела требует, чтобы рассмотреть и то, что составляет противоположность благу. Лучше прояснишь, что должно осуществлять, если раньше рассмотришь, чего необходимо избегать. Итак, относительно нетерпения рассмотрим, не окажется ли, что как терпение (имеет основу) в Боге, так его противоположность рождена и введена нашим противником, - чтобы отсюда стало ясным, насколько нетерпение по существу противоречит вере . Ибо что зачато соперником Божиим, то, конечно, не может быть в согласии с божественным. Существует такое же несогласие реальностей (retum), как и их виновников. Если Бог есть существо самое благое, то, по противоположности, диавол - существо самое злое. Самою своею противоположностью они свидетельствуют, что один другому не могут оказать какой либо помощи, так что нам невозможно сколько о зле сказать что-нибудь доброе, столько же о добре - что-нибудь злое. Посему начало нетерпения (natales impatientiae) я полагаю в самом диаволе , который уже тогда не стерпел, что Господь Бог подчинил все твари, какие создал, Своему образу, т. е. человеку (Быт. 3 гл.) Ибо он не скорбел бы, если бы мог терпеть, и не позавидовал бы человеку, если бы не был сне даем скорбью. Таким образом, он обманул его, потому что завидовал, завидовал же, поелику скорбел, а скорбел, так как, конечно, не мог терпеливо снести этого. Чем сначала был этот ангел погибели, - злым ли, или нетерпеливым, я не считаю нужным спрашивать, ибо явно, что или нетерпение началось вместе с злобою, или же злоба произошла от нетерпения, а потом они совместно вели свои злоумышления и нераздельно возросли во едином лоне (своего) отца. Ибо (то нетерпение), какое диавол сам первый почувствовал и чрез это вступил на путь греха, - то (самое нетерпение) он, - наученный собственным опытом, что содействует греху, - призвал на помощь, чтобы толкнуть человека на преступление. Встретившаяся тотчас с ним жена была обвеяна - чтобы не выразиться как-нибудь необдуманно - чрез самую беседу с ним заразительным духом нетерпения, так что она никогда не согрешила бы, если бы сохранила терпение, будучи послушною божественному запрещению. Но она не довольствуется одною только этою встречею, не имеет терпения сохранить молчание пред Адамом, который еще не был ее мужем (nondum maritum) и не обязан был ее слушаться, и де лает его продолжателем того, что она заимствовала от злого. Таким образом, ведется к погибели и другой человек чрез нетерпение своей половины; скоро и сам он погибает за свое нетерпение, обнаруженное в двояком отношении: и в отношении к заповеди Божией и в отношении к обольщению (circumscriptionem) диавола, - когда не удержался ту сохранить, а это - отвергнуть. Оттуда начало осуждения, оттуда - начало греха: с того времени Бог начинает гневаться, когда человек соблазнен был оскорбить (Его). С тех пор - первое терпение Божие, когда обнаружилось первое неповиновение. Ограничившись тогда одним проклятием, Он изрек его, в виду наказания, только на диавола. А раньше этого преступления, обнаруженного в нетерпении, какой порок был присущ человеку? Он был невинен, он - ближайший друг Божий и насельник (colonus) рая. Но как только единожды он подпал нетерпению, он перестал обретать в Боге наслаждение, лишился возможности быть носителем небесного. С того времени человек, преданный земле и удаленный от очей Божиих, начинает легко быть увлекаемым, вследствие нетерпеливости, на все, что может оскорбить Бога. Ибо так как плодородие жены, в силу воспринятого от диавола семени, стало злым, то она произрастила сына гнева и научила свой отпрыск (editum) своим хитростям. И что подвергло Адама и Еву смерти, то самое научило и сына начать с человекоубийства. Последнее я напрасно приписывал бы нетерпению, если бы Каин, этот первый человекоубийца и первый братоубийца, спокойно, терпеливо перенес отвержение Богом его приношения, если бы он не был разгневан на брата, если бы, наконец, он никого не убил. Но так как он не иначе мог совершить убийство, как только во гневе , а гневаться мог только вследствие нетерпения; то этим он показывает, что совершенное им во гневе нужно относить к тому, чем возбуждается гнев. Но это была как бы колыбель нетерпения, находившегося тогда еще в младенческом состоянии. Неудивительно, впрочем, что оно так скоро возросло. Ибо если оно впервые приводит ко греху, то естественно, что, будучи первою, оно стало и единственною матерью всякого греха, давая из своего источника разнообразные греховные воды. О человекоубийстве уже сказано. Происшедшее первоначально вследствие гнева, оно, какие бы причины впоследствии для себя ни находило, все-таки сводится к нетерпению, как своей основе. Пусть кто-нибудь совершит это преступление из вражды, или ради грабительства (praeda), но, однако, предшествует (prius est) то, что он делается нетерпеливым в (своей) ненависти, или жадности. Что бы ни разжигало, но, при отсутствии нетерпения, оно не может перейти в осуществление. Кто иначе впадет в блудодеяние, как не при обнаруженной нетерпеливости в отношении к похоти? И если оно (т. е. блудодеяние) вынуждено у женщин платою, то такая продажа целомудрия обусловливается (ordinatur), конечно, нетерпением: с презрением отнестись к (подобной) прибыли. Вот как возникают основные (principalia) грехи пред Богом. Ибо, говоря кратко, всякий грех должен быть приписан нетерпеливости. Зло есть нетерпеливость в отношении к добру. Всякий распутный не имеет терпения к целомудрию, и бесчестный - к честности, и нечестивый - к благочестию, и беспокойный - к спокойствию. И злым всякий делается потому, что он не мог устоять в добре. Посему как же такая змея (excetra), (рождающая) грехи, не оскорбляет Бога, Который отвергает, зло? Разве не ясно, что сам Израиль всегда погрешал пред Богом вследствие нетерпения, когда, забывши о небесной деснице, которою был избавлен от египетских страданий, он требует у Аарона себе богов - вождей (deos duces) и принесенное свое злато употребляет на (соделание) истукана? Вынужденное замедление Моисея, беседующего с Господом, он принял с нетерпением. После насыщающего дождя манны, после источения воды из камня, они усомнились в Господе, не могши перенести трехдневную жажду. Ибо это также вменяется им Господом в вину, как выражение нетерпения. И чтобы не потеряться в частностях (скажем): они всегда погибают только за грех нетерпения. Как бы иначе они наложили руки на пророков, если не по нетерпению к их словесам? И Самого Господа они убили вследствие нетерпения Его видеть. Если бы они обнаружили терпение, были бы освобождены от рабства (греху).

Глава 6.

О том, что терпение связано с верою.

Самое терпение и следует за верою, и предшествует ей. Так, поверил Авраам Богу и вменено было Им в правду; но его веру утвердило терпение, когда он получил повеление заклать сына, - не скажу, - для искушения веры, но для типического (typicam) свидетельствования ее. Бог вообще знал, кому Он вменил правду (justitiae deputasset). Столь трудное повеление, приведение коего в исполнение и Господу неугодно было, он терпеливо выслушал, и, если бы Бог восхотел, осуществил бы (его). Следовательно, подлинно (merito) он блажен, ибо поверил, подлинно поверил, ибо оказался и терпеливым. Так, вера, освещенная терпением, - когда она всеяна была среди язычников чрез Семя, которое есть Христос (Гал. 3, 16) и присоединила (superduceret) к закону благодать, - для расширения и исполнения закона соделала своим помощником терпение: оно именно одно до сих пор отсутствовало в ветхозаветном учении о правде . Ибо некогда требовали: "око за око", и "зуб за зуб", и воздавали злом за зло; не было еще на земле терпения, ибо отсутствовала вера, и нетерпение в это время употребляло в свою пользу благовидные предлоги, представляемые законом (occasionibus legis fruebatur). Это легко было, ибо не пришел еще Господь и Учитель терпения. А после того, как Он явился и умножил благодать веры терпением, не позволительно уже ни словом оскорблять, ни называть: "уроде", не подвергаясь опасности осуждения (Мф. 5, 22). Воспрещен гнев, сдержано негодование, обуздано своеволие рук, изъят яд языка; закон более приобрел, нежели потерял, когда Христос говорит: "любите врагов ваших, и благословляйте клянущих, и молитесь за гонителей ваших, да будете сынами Отца вашего небесного" (Мф, 5, 44) Видишь, какого Отца приобрело нам терпение! В этом основном наставлении содержится все учение о терпении, ибо не позволяется творить зло даже по добрым побуждениям (ne digne quidem malefacere concessum est).

Глава 7.

О том, что терпение научает правильному пользованию земными временными благами.

Если мы теперь обратим внимание на причины нетерпения, то и прочие нравственные наставления выступят на своем месте. Когда дух наш волнуется вследствие потери имущества, то, ведь, божественными писаниями, чуть ли не в каждом месте, заповедуется презирать век сей; и нет более сильного увещания презирать злато, как то, что Сам Господь вовсе не обретался (живущим) в богатстве. Всегда Он ублажает нищих и наперед осуждает (praedamnat) богатых. Так Он узаконил презрение к богатству, чтобы терпеливо переносили потерю имущества, показывая отвержением богатств, что лишение их не должно быть принимаемо во внимание. Чего нам меньше всего нужно желать, - ибо и Господь этого не желал, уменьшение того или даже полное его отнятие мы должны переносить без жалоб. Дух Господень чрез Апостола изрек, что "сребролюбие есть корень всех зол" (1 Тим. 6, 10). Полагаем, что оно состоит не в пожелании только чужого; ибо что представляется нашим, то есть собственно чужое; ничто не наше, а все Божие, и мы сами также (Божии). Посему, когда вследствие потери (имущества) мы обнаруживаем нетерпение; то, скорбя о лишении того, что не наше, мы повинны, так как находимся в состоянии близком к сребролюбию. Домогаемся чужого, если потерю чужого со скорбью переносим. Кто мятется нетерпением вследствие потери, тот согрешает против Бога, предпочитая земное небесному. Ради временного он приводит в смятение дух, полученный от Бога. Птак, охотно потеряем земное, чтобы сохранить небесное. Пусть погибнет век (сей), только бы я приобрел терпение. Кто не в силах спокойно перенести какую-нибудь незначительную потерю, происшедшую вследствие ли воровства, или насилия, или даже (собственной) не деятельности, то, не знаю, легко ли и от души ли он может возложить руку свою на имение свое ради благотворения. Ибо кто, не будучи в силах, подвергнуться операции со стороны другого, сам вложит нож в свое тело? Терпение, при потере (имущества), это - подготовка к щедрости и уделению другим. Тому не жаль давать, кто не боится потерять. Вообще, кто иной, имея две рубашки, даст одну из них нагому, как не тот, кто берущему рубашку может отдать и верхнюю одежду (Мф. 5, 40)? Каким образом мы будем приобретать себе друзей от маммоны (Лк 16, 9), если настолько ее любим, что не можем перенести ее потери? Мы погибнем вместе с погибшим (имуществом). Что обретем там, где мы можем только терять? Язычникам свойственно обнаруживать нетерпение, при всяких убытках, - язычникам, которые, может быть, предпочитают деньги (своей) жизни. И действительно, они делают это, когда из страсти к наживе предпринимают по морю прибыльные, но опасные торговые путешествия; когда ради денег они даже на форуме не сомневаются решаться на то, за что нужно бояться суда; когда, наконец, отдают себя на игры и на воинскую службу (castris); когда разбойничают по дорогам, подобно зверям. А нам, в силу различия, существующего между нами и ими, надлежит не душу полагать за деньги, а деньги - за душу, - полагать или добровольно, когда раздают (имущество), или с покорностью; когда (его) теряют.

Глава 8.

О терпеливом перенесении обид.

Самую душу свою и тело мы имеем в веке сем, как бы выставленными всем для обиды, и подвергаемся этим обидам терпеливо; можем ли поэтому печалиться от утраты гораздо меньших вещей. Да будет далеко от раба Христова, такое постыдное действие, чтобы (его) терпение, испытанное в больших искушениях, исчезало в вещах ничтожных. Если кто старается насилием (manu) возбудить (provocare) тебя, то существует в наличности Господне наставление: "бьющему (говорит Мф. 5, 39) тебя в лицо, обрати и другую щеку". Изнеможет бесстыдство от твоего терпения... Каков бы ни был этот удар, соединенный со скорбью и поношением, еще сильнее он будет отражен от Господа. Ты больше поражаешь этого нечестивца терпением, ибо он будет наказан Тем, ради Которого ты терпишь. Если горечь языка извергает за собою злословие или брань, помысли о сказанном: "когда вас злословят, радуйтесь!" (Мф. 5, 12). Сам Господь стоял под клятвою закона (Вт. 21, 23), и, однако, Он один благословен (Гал. 3, 15). Итак, мы рабы последуем за Господом, и будем терпеливо переносить злословие, чтобы быть нам ублажаемыми. Если я недостаточно спокойно перенесу что-нибудь худое или постыдное, сказанное на меня; то необходимо, чтобы и сам я воздал взаимно (какою-нибудь) горечью, или же мучился безмолвным терпением. Следовательно, когда я, будучи злословим, ударю (оскорбителя), то следую ли я учению Господа, заповедавшего, что человек оскверняется не нечистотою сосудов, а тем, что исходит из уст (Мф. 7, 15-18). Также: за всякое слово пустое и праздное нас ожидает ответ (Мф. 12, 36). Отсюда следует, что от, чего нас (самих) Господь удерживает, то самое Он увещевает нас переносить со стороны других. Здесь уже (напоминает) о радости (voluptate) терпения. Ибо всякая обида, причиняемая словом, или насильственным действием, когда она сталкивается с терпением, получает такой же исход, как стрела, пущенная и ударяющаяся о скалу необычайной крепости. Поелику она тут же падает, не имея силы и оставаясь без действия; а иногда, возвратившись назад на того, кто ее пустил, поражает его обратным ударом. Для того, ведь, тебя кто-нибудь поносит, чтобы ты испытал скорбь, ибо намерение оскорбляющего - это скорбь оскорбляемого. Следовательно, когда ты уничтожаешь его намерение тем, что не скорбишь, то сам он необходимо скорбит о бездейственности своего намерения. Тогда ты отходишь, не только не претерпевши оскорбления, чего уже одного для тебя достаточно, но кроме того ты утешен неверным ударом противника и получил безопасность вследствие его скорби. Вот польза и радость терпения.

Глава 9.

О терпении при смерти ближних.

Не извинителен и тот род нетерпения, когда, при потере наших (т. е. христиан), берет скорбь под свою защиту известного рода настроение (affectio). Ибо нужно оказать предпочтение повелению Апостола, который говорит: "да не скорбите при кончине кого-нибудь, подобно язычникам, не имеющим упования" (1 Солун. 4, 12). И правда. Поелику, веруя в воскресение Христа, веруем и в воскресение нас, ради которых Он и страдал, и воскрес. Следовательно, если несомненно воскресение мертвых, то не имеет места (vacat) скорбь о смерти, не имеет места и нетерпение, обнаруживаемое при скорби. И для чего ты скорбишь, когда веришь, что не погибнешь? Почему нетерпеливо переносишь удаление (того), относительно коего веришь, что он будет возвращен? Что считаешь смертью, то есть только переход (profectio). Кто имеет (пред нами) преимущество, о том нельзя скорбеть, а он должен быть предметом нашего желания. И самое это желание должно быть также умеряемо терпением. Почему нетерпеливо переносишь, что отошел тот, за кем ты скоро имеешь последовать? Вообще нетерпение в подобного рода вещах дает и надежде нашей дурное предзнаменование, и веру отклоняет от прямого пути. И Христа оскорбляем, если нетерпеливо принимаем званных Им, считая их заслуживающими сожаления. "Желаю" - говорит Апостол - "разрешиться уже и быть с Господом" (Флп. 1, 23). Насколько лучше он представляет предмет христианской надежды! Следовательно, если вследствие нетерпения скорбим, что другие достигли этого предмета надежды, то сами (значит) не желаем его достигнуть.

Глава 10.

О мщении.

Существует и другое сильнейшее побуждение к нетерпению, - страсть к мщению, служащая или честолюбию или злобе. Но и честолюбие, конечно, дело пустое, и злоба всегда ненавистна Господу, особенно в том случае, когда, возбужденная злобою другого, она превосходит (другого) в мщении, и, отплачивая, усугубляет то зло, которое раз было совершено. Мщение, при ложном понимании, представляется утешением в скорби, а, при истинном взгляде, раскрываются только (ее) злые свойства. Ибо какое различие между вызвавшим (зло) и вызванным (на зло), как не то только, что тот сначала, а этот после возбуждается злом. Однако, и тот и другой повинен в оскорблении человека пред Богом, который все недостойное и воспрещает, и осуждает. В дурных действиях не имеет значения их порядковый счет; да и пространство не разделяет того, что сближает (внутреннее) сходство. Поэтому безусловно предписывается, чтобы за зло не было воздаваемо злом (Рим. 12, 21). Одинаковое действие имеет и одинаковую отплату (meritum). Соображаемся ли мы с этим, если, отвращаясь (от дурных действий), не будем иметь отвращения к мщению. Какую честь воздадим Господу Богу, если себе самим присваиваем право защиты? Мы, - ничтожные (utres), сосуды глиняные, - если наши рабы присвояют себе право мщения над (своими) сорабами, чувствуем себя жестоко оскорбленными; и тех, которые обнаружили пред нами свое терпение, не только хвалим, как помнящих о (своем) унижении, рабстве, уважающих право господской чести, но и творим им большее воздаяние, чем сами они имели в виду. Сомнительно ли это для нас в отношении к Господу, столь справедливому в оценке (деяний) и столь могущественному в осуществлении (своих) действий? Каким образом можем верить, что Он есть Судья, если Он не есть и Каратель? Это Он Сам обещает нам, говоря: "Мне отмщение и Аз воздам" (Евр. 10, 30), т. е. Мне - терпение и Я за терпение дам награду. Ибо когда говорит: "не судите, да не будете судимы" (Мф. 7, 1), то разве Он не требует терпения? Кто не будет осуждать другого, как не тот, кто будет иметь терпение не защищаться? Разве кто осуждает, чтобы прощать? А если после и простил, то, однако, он таил нетерпение, желая осуждать, и восхитил честь единого Судьи, т. е. Бога. И на сколь многие несчастья такого рода обыкновенно наталкивается нетерпение! Сколько раз оно раскаивалось в своей самозащите ! Сколько раз упорство оказалось хуже, чем вызвавшие его причины! Ибо ничто, замышляемое нетерпением, не может быть осуществлено без порывистой стремительности (impetus); и нет ничего, совершаемого с стремительной порывистостью, что или не наткнулось бы на нечто другое, или не опрокинулось бы, или не полетело бы стремглав вниз. Если будешь защищаться быстро, то придешь в бешенство; а если продолжительно, то изнеможешь. Что мне за польза от мщения, правильную меру которого я не могу установить вследствие нетерпения, причиненного скорбью? Если буду утверждаться на терпении, то не буду скорбеть, а если не буду скорбеть, то не ставу желать мщения.

Глава 11.

О сохранении терпения.

После того как мы рассмотрели, насколько могли, главные поводы (materias) нетерпения, к чему нам расширять речь о других поводах, которые имеют место и внутри, и извне (foris) нас? Действие зла широко и обширно: многообразны возбуждения метающего в нас стрелы (злого) духа, - то малые, то значительные. Но малые ты, по своей малости, можешь презирать, а значительным, по своей горделивой непобедимости, можешь уступать. Где обида мала, там нет нужды обнаруживать терпеливость. А где обида больше, там тем необходимее врачевство против обиды - терпение. Итак, попытаемся перенести то, что причиняется злом, чтобы ревность нашего терпения обратила в ничто (искусительные) попытки врага. Если сами мы навлекли что-нибудь на себя, - по неразумию, или добровольно, - то должны терпеливо переносить то, что самим себе приписываем. А если верим, что что-нибудь послано (на нас) Богом, то пред кем же более, как не пред Ним, мы обязаны обнаруживать терпение? Он, ведь, поучает нас благодарить и радоваться тому, что мы удостоились божественного наказания. "Кого" - говорит - "люблю, наказываю" (Пр. 3, 12; ср. Евр. 12, 6; Отк. 3, 19). О, блажен тот раб, при исправлении коего соприсутствует (instat) Господь. Кого Он удостоил гнева, того Он не вводит в искушение призрачностью (Своего) вразумления. Таким образом, отовсюду мы побуждаемся к осуществлению терпения. С какой бы стороны ни исходила потребность (его) - в виду ли наших заблуждений, или козней зла, или наставлений Господа, - награда за его исполнение велика, именно - блаженство. Ибо кого, как не терпеливых, Господь наименовал блаженными, говоря: "блаженны нищие духом, ибо тех есть царствие небесное" (Мф. 5, 3)? Нищий духом есть подлинно только смиренный. А кто смиренный, как не терпеливый? Ибо никто не может подчиняться, если не будет первой ступени терпения, состоящей в подчинении себя самого. "Блаженны - говорит - плачущие и скорбящие" (Мф. 5, 4). Кто же будет это переносить, при отсутствии терпения? А потому таковым обещается помощь (advocatio) и радость (risus; ср. Лк. 6, 21). "Блаженны кроткие" (Мф. 5, 5). И этим наименованием вовсе нельзя обозначать нетерпеливых. Равным образом, когда миротворцев прославляет тем же наименованием: "блаженны" и называет сынами Божиими (Мф. 5, 9), то разве нетерпеливые близки к миру? Только немудрый это подумал бы. Когда, наконец, говорит: "радуйтесь и веселитесь, сколько бы вас ни злословили и ни преследовали, ибо велика ваша награда на небесах" (Мф. 5, 11-12); то, конечно, обещается награда не нетерпению, ибо никто не возрадуется при неприятностях, если не признает их незначительными, никто не посчитает их незначительными, если не обладает терпением.

Глава 12.

О плодах терпения.

Что касается дисциплины миролюбия, так угодного Богу, то кто (спрошу), вполне преданный нетерпению, простит брату своему, хоть один раз (не говорю: до семи и до седмижды семидесяти раз. (Мф. 18, 22)? Кто, намереваясь судиться с своим соперником, поведет дело к миру, если он уже раньше не подавил в себе гнева, нравственной жестокости, злости, т. е. не истребил (amputaret) ядов нетерпения? Каким образом ты будешь прощать и тебе будет прощено, если, при отсутствии терпения, ты будешь упорствовать в нанесении обид? Никто, возмущенный духом на брата своего, не может принести дар ко алтарю, если он раньше, примирившись с братом своим, не возвратится к терпению (Мф. 5, 23-24)? Если солнце зайдет во гневе нашем, то мы подвергаемся опасности (Еф. 4, 26). Непозволительно нам и одного дня оставаться без терпения. Если терпение управляет всяким родом спасительной дисциплины, то что удивительного, если оно помогает и покаянию, - этому обычному средству помощи для павших, кроме другого средства - расторжения брака (по той, однако, причине, что мужу ли, или жене надлежит принять на себя постоянное вдовство). Для тех, которые желают получить спасение, терпение (так сказать) с надеждою выжидает покаяния, страстно жаждет его, вымаливает его. Сколько блага оно приносит и той, и другой половине. Одну - не делает повинною в прелюбодеянии, другую - очищает. И примерами Господних притч убеждаемся в необходимости святым терпения. Терпение пастыря ищет и обретает заблудшую овцу (Лк. 15, 4), ибо нетерпение легко презрело бы единую овцу. Труд поисков предпринимает терпение, и терпеливый носильщик приносит на раменах оставленную греховную овцу (Лк. 15, 5). И этого расточившего имение сына принимает вновь именно терпение отца; оно и одевает, и питает, и оправдывает, в виду (обнаруженного) нетерпения со стороны раздраженного брата (Лк. 15, 22-32). Спасен, следовательно, тот, кто изгиб (Лк. 15, 32), ибо он вступил на путь покаяния. Покаяние не погибает, ибо нашло опору в терпении. Любовь - это величайшее таинство веры, сокровище христианского исповедания, - любовь, которую Апостол восхваляет всеми силами, данными ему Духом святым, - как она усвояется, если не дисциплиною терпения? "Любовь - говорит - великодушна", след. она пользуется терпением. Она "милосердна": терпение не творит зла. "Не завидует" (1 Кор. 13, 4): это именно свойственно терпению. "Не превозносится": в терпении она почерпает скромность. "Не гордится, не бесчинствует", ибо это не подходит к терпению. "Не ищет своего", когда отдает свое, если это полезно другому. "Не раздражается", иначе был бы в ней остаток нетерпения. Посему говорит: "любовь все переносит, все терпит", - очевидно потому, что она терпелива. По справедливости, значит, она "николиже отпадает", так как все прочее упраздняется, имеет конец. Умолкнут языки, знание, пророчество, а пребывают вера, надежда, любовь: вера, которую принесло терпение Христа, надежда, которую так страстно желает терпение человека, и любовь, которой, по научению Бога (Deo magistro), сопутствует терпение.

Глава 13.

О влиянии терпения на тело.

До сих пор говорилось о терпении, как добродетели простой и единообразной (simplici et uniformi) и покоящейся только в духе, тогда как оно во многих отношениях оказывает пользу и телу, которое должно быть связано с Господом. И в Самом Господе оно дано, как добродетель тела, ибо дух, как управитель (rector), легко сообщает жилищу своему - духовные воздействия (invecta). Итак, каково же дело терпения в области, относящейся к телу?

Прежде всего изнурение тела, да будет оно умилостивительною жертвою Господу чрез подвиг уничижения, - когда терпение приносит Господу печальные одежды со скудостью питания, довольствуясь простою пищею и одним питьем воды, когда оно прилагает пост на пост (jejunia conjungit), когда пребывает в пепле и рубище. Такое терпение тела делает угодными наши моления (precationes), утверждает наши прошения (deprecationes). Оно отверзает для нас слух Христа Бога, отвращает строгость, привлекает милосердие. Так, этот царь Вавилонский; оскорбивши Бога, жил в продолжении семи лет в грязи и нечистоте, вне человеческой формы существования. И, принесши жертву терпения в отношении к своему телу, он и царство вновь получил, и что гораздо желательнее для человека, принес удовлетворение Богу. А если обратим внимание на высшие и более счастливые формы телесного терпения, то именно оно содействует святости чрез воздержание тела. И вдову оно удерживает, и деву сохраняет, и добровольного скопца возвышает к царству небесному. Что имеет основу в добродетели духа, то получает (свое) осуществление в теле и, таким образом, в преследованиях решает спор именно терпение тела. Если угрожает бегство, то все тягости бегства препобеждает плоть. Если наперед предстоит темница, то тело (caro) находится в узах, тело - в кладях (ср. Деян. 16, 24), тело - на голой земле и в недостатке света, и в этом терпеливом страдании, (идущем) со стороны мира. А когда подводят для окончательного засвидетельствования христианского блаженства, и когда предстоит случай второго крещения, восхождения к божественному лону, тогда выступает нечто иное, как терпение тела. Когда дух бодр, а плоть без терпения немощна (Мф. 26, 24), где тогда спасение духа и самого тела? И так как Господь говорит это о плоти, признавая ее немощною, то этим самым Он показывает, что именно нужно для ее укрепления - необходимо, чтобы терпение твердейшим образом переносило все, что готовится (врагами) для исторжения веры или для ее наказания, как то: биение, огонь, крест, дикие животные, меч; терпя это, пророки и апостолы одержали победу.

Глава 14.

Примеры величайшего терпения в телесных страданиях.

Благодаря тем силам, которые дает терпение, перепиливается Исаия и не умолкает о Господе; побивается камнями Стефан и просит своим врагам прощения. О, блажен также тот, кто обнаружил всяческое терпение против всякого рода силы диавола, - кого ни угнанные стада, ни эти богатства малым скотом, ни погибель детей, вследствие падения храмины под единым натиском ветра, ни его собственные страдания от ран тела не могли отклонить от терпения и преданной веры в Господа, кого диавол напрасно избивал всеми (своими) силами. Ибо, под влиянием стольких скорбей, он не уклонился от благоговения вред Богом, но устоял, чтобы дать нам пример и свидетельство, как в духе и плоти, в душе и теле должно быть осуществляемо терпение, чтобы мы не падали ни вследствие убытка временных благ, ни при потере дорогих лиц, ни даже при страданиях тела. Какой трофей над диаволом воздвиг в этом муже Бог! Какое Он возвысил знамя славы Своей над врагом, когда этот муж, ври всяком горестном слове вестников, ничего другого не произносит из уст, кроме благодарения Богу; когда он проклинал жену, уже подавленную бедствиями и советующую прибегнуть к дурным средствам помощи (remedia)? Как радовался (ridebat) Бог, как печалился диавол, когда Иов с великим спокойствием очищал нечистые отложения своих ран, когда, как бы забавляясь (ludento), он вновь возвращал выползающих червей (bestiolas) в те же язвины и те же места кормления (червей) своей изрытой плоти? И, таким образом, этот соучастник (operarius) Божией победы, притупивший панцирем и щитом терпения все копья искушений, вновь получил от Бога здоровье тела, и что раньше потерял, тем в двойном количестве овладел. И если бы он восхотел, чтобы возвращены были также погибшие дети, он опять назывался бы (их) отцом. Но он лучше пожелал, чтобы они возвращены были ему в последний день. Возложивши упование на Господа, он отложил эту радость. Переносил добровольно неимение детей, чтобы, таким образом, не жить без, (обнаружения) терпения.

Глава 15.

Похвала терпению.

Верным, следовательно, поручителем нашего терпения является Бог. Он - мститель, если принесешь Ему свою обиду; Он - восстановитель, если ты потерпел урон; Он - исцелитель в скорби, Он - воскреситель в смерти. Как широка, следовательно, область терпения, если оно делает должником Самого Бога! И по заслугам! Ибо все угодное Ему оно охраняет, при всех Его заповедях соприсутствует. Веру укрепляет, мир водворяет, любовь утверждает, смиренномудрию научает, раскаяния страстно желает, покаяние запечатлевает (adsignat), плотью управляет, духу служит, язык обуздывает, руку удерживает, искушения подавляет (inculcat), соблазны изгоняет, мученичество усовершает, бедного утешает, богача делает умеренным, больному сокращает время здоровому не вредит, верующего радует, язычника привлекает, соединяет раба с господином и господина - с Богом, жену украшает, мужа возвышает; любят его в детях, похваляется оно в юношах, почитают его в старце; прекрасно оно во всяком поле, во всяком возрасте.

А теперь определим его образ и его внешние черты. Лицо его мирное, кроткое; чело чистое, не омраченное морщинами скорби или гнева; брови радостно надвинуты, при глазах, опущенных от смирения, а не от несчастья; рот запечатлен красотою молчания; цвет лица, какой бывает у людей безмятежных духом и ни в чем не повинных; частое движение головы направлено против диавола, а усмешка - это угроза против него; одежда, вокруг верхней части тела, белая и плотно пристающая к телу; чтобы она не вздувалась (nec inflatur) и не причиняла беспокойства. Терпение восседает на троне своего духа - кротчайшего и тишайшего, который (т. е. трон) не охвачен вихрем, не застилается облаком, но отличается нежною ясностью, чист и прост, каким, при

третьем явлении, видел его Илия (3 Цар. 19, 11 и дал.). Ибо где Бог, там и Его возлюбленное чадо, то есть терпение. Следовательно, когда Дух Божий нисходит, терпение неотлучно Его сопровождает. А если мы не даем, вместе с Духом, доступу и терпению, то пребывает ли Он в нас навсегда? Не знаю, долго ли Он может оставаться. Необходимо признать, что без своего спутника и

слуги Он во всяком месте и во всякое время чувствует себя как бы сдавленным (angatur). Куда его враг ни ударяет, он один не в силах выдержать, будучи лишен орудия для выдерживания (удара).

Глава 16.

Терпение христианское и языческое.

Вот учение (ratio) о терпении, вот его дисциплина (disciplina), вот дела небесного и истинного, т. е. христианского терпения, - не такового, как терпение язычников, которое ложно и постыдно. Ибо, чтобы и в этом случае явиться соперником Богу, стоять на равной линии (хотя самое различие добра и зла чрез это по величине не уравнивается, диавол научил и своих особенному терпению, - тому, говорю, терпению, которое подчинило властительству жен мужей, подкупленных приданым, или занимающихся сводничеством, - тому терпению, которое для уловления бездетных переносит, с притворным расположением, всякие тяготы вынужденного послушания, - тому терпению, которое преданных чреву, при подчинении своей свободы постыдной зависимости, делает рабами обжорства. Такие упражнения в терпении знают язычники, и в своих мерзких делах присвоили себе слово, обозначающее столь великие блага; терпеливы они к своим соперникам, к богачам, к приглашающим на трапезы, и не имеют терпения только к одному Богу. Но оставим мы их с их терпением и терпением их князя, которое ожидает подземный огонь. А мы да любим терпение Божие, терпение Христово; воздадим терпением Тому, Кто за нас его принес. Веруя в воскресение плоти и духа, принесем, как жертву, терпение духа, терпение плоти.


О ПОКАЯНИИ (De paenitentia)

Источник: Библиотека Отцов и Учителей Церкви Западных. Киев: Киевская Духовная Академия, 1915. Том 31, с. 63-83.

Перевод: еп. Василия (Богдашевского)

OCR: Одесская богословская семинария По признанию большинства исследователей сочинение "О покаянии" написано Тертуллианом в до-монтанистический период (Hauk, Bonwetsch, Hesselberg и др.; некоторые, как Noeldechen, раньше Besnard, относят переход Тертуллиана в монтанизм к 204 г.). Яснейшим подтверждением этой даты служат рассуждения Тертуллиана о "втором покаянии", которое, по его мнению, есть уже и "последнее покаяние", данное согрешающим по божественному милосердию.

Трактат содержит в себе разъяснение предмета покаяния, его цели и его основания; говорится также о плодах покаяния, о грехе отпадения после покаяния, о покаянии катехуменов; наиболее места занимает речь о втором покаянии, которое должно быть покаянием публичным. В трактате весьма часто находим глубокие психологические наблюдения; рассуждения проникает иногда тонкая ирония.

В издании Венской Академии наук сочинение "О покаянии" еще не напечатано. А потому пользуемся при переводах изданиями Миня и Элера, положивши в основу текст первого издания.

Надписания глав сделаны нами самими.

Глава 1.

О том, чего касается покаяние.

Тот род людей, коими и сами мы некогда были, - слепые, без света Господня, - считают покаяние, с точки зрения природы, некоторым страдательным состоянием души, происходящим из неодобрения (нами) какого-нибудь предшествующего (своего) мнения. Впрочем, они также удалены от разумения его (т. е. покаяния), как удалены и от Виновника разума, ибо разум есть дело Божие, так как Бог Создатель всяческих не желал, дабы что-нибудь было рассматриваемо и понимаемо без разума. Посему необходимо, что незнающие Бога не уразумевают также Его дела, ибо никакое сокровище не открывается внешним. Отсюда, переплывая все течение жизни без руля разума, они не могут избежать бури, угрожающей веку сему. А насколько неразумно они относятся к действию покаяния, достаточно подтверждается одним тем, что они прилагают его даже к добрым своим поступкам. Каются в вере, в любви, в простоте , в терпении, в сострадательности, раз что-нибудь получило неблагоприятный исход (in ingratiam cecidit). Самих себя проклинают за то, что сделали доброе дело и в своем сердце измышляют тот род покаяния, который вызывается добрыми делами, стараясь (как бы) напомнить себе, чтобы опять не сделать чего-нибудь доброго. Напротив, к покаянию о содеянном зле они менее склонны. Так что чрез него они скорее согрешают, нежели поступают право.

Глава 2.

О цели установления покаяния.

Если бы они поступали, как причастники божественного естества и вследствие этого - разума, то прежде всего оценили бы важность покаяния и никогда не пользовались бы им для увеличения (своего) превратного исправления; кроме того, они надлежащим образом установили бы образ (modum) покаяния, поелику удерживались бы от греха, боясь именно Бога. А где нет страха, там нет исправления. Где нет исправления, покаяние по необходимости является тщетным, ибо оно не имеет плода, ради которого Его насадил Бог, т. е. ради спасения человека. Ибо Бог, после стольких и столь великих грехов человеческого безрассудства, начавшихся с родоначальника Адама, - после осуждения человека на ношение тягостей мира, - после изгнания из рая и подчинения смерти, - Бог, вновь умилостивившись, уже с того времени явил в Себе Самом милосердие, отменивши прежнее определение своего гнева и обещавшись прощать творению и образу своему (Быт. 8 и 9 гл.). Посему и избрал Он Себе народ, и многими щедротами Своей благости его ущедрил, и когда этот народ оказался столько раз неблагодарным, он был увещеваем к покаянию; и Он отверз уста всех пророков для пророчествования, обещая впоследствии благодать, которую имел явить в последние дни всему миру чрез Своего Духа, и установил крещение покаяния, чтобы подготовить прежде подчинением покаянию тех, коих призвал по благодати к обетованию, назначенному семени Авраама. Не молчал Иоанн, говоря: "сотворите покаяние" (Мф. 3, 2): ибо уже уготовят спасение язычникам, т. е. уготовит Господь, приносящий вторично обетование Божие; будучи Ему Предтечею, он установил покаяние, предназначенное для очищения помышлений, чтобы то, что осквернило собою ветхое заблуждение, что запятнало в сердце человека неверие, - то самое очищая и изглаждая и отбрасывая покаяние таким образом уготовило имеющему придти Духу Святому чистое жилище души, в которое Он охотно нисходит с небесными благами. Назначение этих благ одно - спасение человека, после предшествующего уничтожения ветхой вины. Вот где основание покаяния; вот дело, обнаруживающее собою попечение божественного милосердия. Что полезно человеку, в том обнаруживается служение Богу. Вообще истинное понимание его (т. е. покаяния), которому научаемся чрез познание Бога, имеет определенную форму, - чтобы на добрые дела или помышления никогда не налагалась как бы некоторая насильственная рука, ибо Бог не может выражать порицания добрым делам, коих Он есть виновник и защитник, а след. Он необходимо и приемлет их; а если приемлет, то и воздает. Очевидна неблагодарность людей, если она побуждает к раскаянию даже в добрых делах. И что это за благодарность, если желание ее служит побуждением к доброделанию? Та и другая - земна, ничтожна, смертна. Что пользы, если ты творишь добро благодарному? Или что за вред - если неблагодарному? Доброе дело имеет мздовоздаятеля Бога, как - и дело злое, поелику судья есть и воздаятель во всяком деле. И если Бог, как Судия, всемерно заботится о том, чтобы правда была совершаема и охраняема, если в ней Он освящает всю совокупность Своего учения; то можно ли сомневаться, что, как во всех наших делах, так и в деле покаяния, мы должны явить правду пред Богом? А это можно исполнить в том случае , если покаяние будет прилагаться только ко грехам. А грехом можно назвать только дурное деяние; никто не согрешает деланием добра. Если не согрешает, то почему прибегает к покаянию, которое составляет принадлежность согрешающих? Почему к своей доброте прилагает то, что является обязанностью человека злого? Так происходит, что если что-нибудь прилагается там, где не должно, то оно пренебрегается там, где должно.

Глава 3.

О грехах плоти и духа.

В каких случаях покаяние является законным и обязательным, т.е, что должно быть считаемо грехом, изъяснить это требует наш предмет, хотя это может показаться излишним. Ибо, позвавши Бога, дух, к которому милостиво обращен взор Его Творца, само собою возвышается к познанию истины и, приникнувши к заповедям Господним, он тотчас же, на основании их самих, научается, что грехом должно быть считаемо то, что воспрещает Бог. Ибо если Бог есть высочайшее, какое только возможно, добро, то добру, конечно, противоречит не что иное, как зло, так как между противоположностями не возможна никакая дружба. Не будет, однако, утомительным кратко заметить, что одни из грехов суть грехи плотские, т. е. телесные, а другие - духовные. Так как человек состоит из соединения этих двух субстанций, то и согрешает он не иначе, как чрез то, из чего он состоит. Но не тем они различаются между собою, что тело и дух образуют двойство; наоборот, составляя вместе единое существо, они тем более сходны между собою. Поэтому пусть не различает кто-нибудь грехи их по различию материй, - так, чтобы одни грехи были легче, другие - тяжелее. И плоть, и дух есть создание (res) Божие; одно создано Его рукою, другое приведено к совершению Его дуновением (Быт. 2). Следовательно, так как они одинаково принадлежат Богу, то в равной степени каждое из них, если согрешает, оскорбляет Бога. Или ты различаешь действия плоти и духа, - которые так соединены и сопричастны между собою и в жизни, и в смерти, и в воскресении, что они одинаково будут тогда воскрешены или в жизнь, или во осуждение (Ин. 5, 29), поелику одинаково или согрешали или жили невинно.

Это мы предпослали, чтобы ясно было, что если в чем-нибудь кто согрешил, то не менее необходимо покаяние одной части, как и - обеим частям. Общая ответственность обоих, общий и Судия, то есть Бог, общее, след., и средство спасения - покаяние. Грехи называются духовными и телесными потому, что всякий грех или осуществляется, или только мыслится, - так что телесно то, что осуществлено, ибо осуществленное, подобно телу, может быть видимо и допускает соприкосновение. А духовный грех образует то, что находится в духе , ибо дух не может быть ни видим, ни осязаем; откуда ясно, что нужно избегать не только грехов содеянных, но и грехов воли, и очищать (их) покаянием Ибо если человеческая ограниченность судит только о соделанном, поелику глубины воли для нее недоступны, то это не значит, что мы можем пренебрегать грехами ее (т. е. воли) и пред Богом. Бог во всем всесилен (sufficit). Ничто, в чем бы мы ни согрешали, не удалено от Его очей. Поелику Ему несвойственно неведение, то Он не опускает, чтобы определить (свой) суд. При Своем проникновении во все, Он не может лицемерить и не уклоняется с правого пути. И разве воля не есть основа содеянного? Могут вообще приписывать нечто случаю, или необходимости, или неведению, за выключением же этого остаются уже грехи воли. След., так как воля есть основа (origo) содеянного, то не тем ли более она наказуема, чем более причастна вине, которая не снимается даже тогда, когда какое-либо затруднение воспрепятствовало осуществлению. Ибо сама она (т. е. воля) себе вменяется, и она не может быть извиняема неудачею осуществления, так как сделала зависящее от нее. Наконец, каким образом Господь научает, что Он совершает восполнение к закону, как не запрещением и грехов воли? Ибо прелюбодействующим Он считает не только того, кто непосредственно разрушил чужой брак, но даже того, кто осквернил его похотливым взором (Мф. 5, 28). Что воспрещено делать, то дух представляет себе, как нечто опасное, и однако же при посредстве воли безумно это осуществляет. Так как сила воли такова, что, не находя даже удовлетворения своему желанию, она все-таки считается уже осуществленною, то потому она наказывается. Безумный говорит: я желал, однако не сделал. Но ты должен осуществить, поелику желаешь; или ты не должен этого желать, поелику этого не осуществляешь. Ты сам это признаешь на основании исповедания своей совести. Ибо если бы ты сильно желал добра, то с радостью его осуществил бы; следовательно, если ты не осуществляешь зла, ты не должен его и желать. В какую бы сторону ты ни становился, ты подлежишь осуждению, ибо или ты желал зла, или ты не исполнил добра.

Глава 4.

О плодах покаяния.

Следовательно, Кто определил наказание судом за все грехи - плоти ли, или духа, грехи соделанные, или грехи воли, Тот обещал и помилование чрез покаяние, говоря народу: "покайся и Я спасу тебя" (Иез. 18, 21-23). И опять: "живу" - говорит Господь - "и желаю скорее покаяния грешника, нежели смерти" (Иез. 23, 11). Покаяние есть жизнь, так как оно противополагается смерти. Вступи же в него, грешник, подобный мне (нет, меньше меня, ибо я сознаю свое превосходство в грехах), прилепись к нему так, как схватывает потерпевший кораблекрушение какую-нибудь спасительную доску. Она поднимет тебя, заливаемого волнами грехов, и принесет к пристани божественного милосердия. Воспользуйся случаем неожиданного счастья, чтобы ты, являющийся пред Богом ничем иным, как "каплею в сосуде", и "пылью на площади, и сосудом горшечника" (Ис. 40, 15; 64, 8; Пс. 1, 3; Иер. 19, 21), соделался с тех пор тем древом, которое насаждено у вод, и сохраняет всегда листвие, и в свое время приносит плод, не увидит ни огня, ни секиры. Покайся во грехах, нашедши истину; покайся, что любил то, чего Бог не любит, так как даже мы не позволяем своим рабам любить то, чем мы оскорблены. Ибо основа благорасположения в сходстве душ.

Перечислять блага покаяния - это предмет пространный и требующий великого красноречия. Мы же, по своим немощам, единое напечатлеем: что Бог заповедал, то есть благо, и благо высочайшее. Я считаю безрассудством спорить, благо ли божественная заповедь. Ибо не потому мы должны ей повиноваться, что она благо, а поелику заповедует Бог. Для послушания первее всего величие божественной власти; первее - авторитет Повелевающего, а не польза служащего. Благо ли каяться или нет? Что умствуешь? Бог заповедует. Но Он не только заповедует, но и увещевает. Он побуждает наградою спасения; прибегая к клятве, - говоря: "Аз живу" (Иез. 23, 11), - Он желает, чтобы Ему верили. О блаженны мы, ради которых Бог клянется! О несчастны, если не веруем клянущемуся Господу! Следовательно, что Бог с такою силою напоминает, что Он, по человеческому обычаю, даже свидетельствует с клятвою, то, конечно, мы должны с величайшею твердостью и принять, и сохранять, чтобы, пребывая в утверждении божественной благодати, могли также постоянно оставаться и в плодах ее, и в ее выгоде (emolumento).

Глава 5.

О грехе отпадения после покаяния.

Скажу, что покаяние, - которое, указанное и заповеданное нам благодатью Божьею, вновь призывает во благодать Господа, - раз познанное и принятое никогда после этого не должно быть отвергаемо повторением грехов. Уже никакое прикрытие неведением не извиняет тебя в том, что, позвавши Господа и принявши Его заповеди, наконец покаявшись во грехах, ты вновь предаешься грехам. След., чем больше ты далек от неведения, тем более ты погрязаешь в упорстве . Если твое покаяние имеет основу в том, что ты начал бояться Господа, то почему ты пожелал уничтожить то, что делал ради страха, как не потому, что ты перестал бояться? Ибо не иная причина изгоняет страх, как упорство. Если даже не ведающих Господа не может спасти от наказания никакая отговорка, ибо не позволительно не звать Бога, ясно открытого и познаваемого из самих небесных благ; то насколько же опасно пренебрегать Бога, Которого познали. А пренебрегает тот, кто, получивши от Него познание добра и зла, вновь возвращается к тому, чего он научился избегать и уже избегал, и, таким образом, посрамляет познание свое, т. е. дар Божий: он отвергает Даятеля, пренебрегши даянием; он отрицает благодеяние, не оказывая чести благодеянию. Каким образом он может быть угодным Тому, Кого дар он презрит. Так, в отношении к Господу он является не только непокорным, но и неблагодарным. Не мало согрешает против Господа, далее, тот, кто, отрекшись в покаянии от врага Божия - диавола и покоривши потому его Богу, вновь своим падением его возвышает и делает себя предметом его радости, так что лукавый, вновь возвративши свою добычу, радуется в противность Богу. Не страшно ли даже сказать, а для назидания нужно сказать: он предпочитает Богу диавола! Ибо кажется, что тот произвел сражение, кто познал обоих, и что, по обсуждении, он призвал лучшим того, коему пожелал вновь принадлежать. Таким образом, кто чрез покаяние во грехах решил принести удовлетворение Богу, тот чрез другое покаяние, - покаяние о (своем) покаянии приносил бы удовлетворение диаволу, и тем более был бы враждебен Богу, чем угоднее Его врагу. Но некоторые говорят, что достаточно иметь Бога, если Он почитается в сердце и душе , а в деятельности можно менее обнаруживать Его. Таким образом, можно грешить без нарушения страха к Богу и (оскорбления) веры. Это значит, можно оскорблять брак без нарушения чистоты; можно примешать родителю яд без нарушения сыновнего почтения. А отсюда и сами они будут ввергнуты в геенну без нарушения милосердия, как согрешают они без нарушения страха к Богу. Вот ясный пример извращенности: согрешают, хотя боятся. Думаю, не согрешали бы, если бы ее боялись!? Итак, кто не желает оскорблять Бога, пусть совершенно Его не боится, если страх прикрывает собою оскорбление. Но эти мудрецы выводятся обыкновенно из семени лицемеров. дружба которых с диаволом неразрывна, а вера их никогда не бывает искреннею.

Глава 6.

О необходимости покаяния новообращенным (катехуменам).

Что я, при своей немощности, пытался доказать в отношении к покаянию, именно, что единожды оно должно быть принято и всегда сохраняемо, - то касается всех, вверивших себя Господу, ибо все они стремятся ко спасению чрез угождение Богу. Но в особенности это относится к тем новообращенным, которые, едва начавши питать свой слух божественными словесами, подобно детенышам еще незрелого возраста, ползают неуверенно, при отсутствии совершенного зрения, и говорят, что они отказываются от прежней жизни и принимают покаяние, но небрегут осуществить его. Ибо нечто влечет их желать прежнего, именно искушает их самая "кончина желания" (finis desiderandi), подобно тому как плоды, хотя уже начинают стареться - быть кислыми или горькими, но однако все-таки еще привлекают некоторым остатком своей приятности. Кроме того, грех промедления и уклончивости в отношении к покаянию создает и неправильное представление о крещении. Ибо уверенные в несомненном прощении грехов, они искупуют еще срединное время и имеют общение со грехом, вместо того, чтобы не грешить. Но как несообразно, как несправедливо не исполнить покаяния и ожидать прощения грехов. Это тоже, что не внести платы, а простирать руку за покупкою. Ибо этою именно ценою Господь установил дать прощение; чистоту Он предположил восстановить уплатою покаяния. Если след. те , которые продают, прежде исследуют монету, на которой они сошлись, чтобы она не была изрезанною, соскобленною, или поддельною; то не верим ли мы, что Бог, обещающий дать нам столь великую награду - жизнь вечную, прежде установил искус покаяния? А между те м мы отсрочиваем истинное покаяние! Неужели, думаю, тогда мы чисты, когда объявлены невиновными? Ни под каким условием. Но когда усматривается вина, при ожидаемом еще прощении; когда, не заслуживши еще свободы, мы убеждены, что можем заслужить; когда Бог нам угрожает, а не прощает. Ибо какой раб, после того, как он изменил рабство на свободу, будет вменять себе свое воровство и свои бегства? Какой солдат, освободившись от военной службы, будет занят допущенными им провинностями? Раньше прощения грешник должен оплакать свое состояние, ибо время покаяния - это время опасности и страха. Я не отвергаю, что божественное благодеяние, т. е. уничтожение грехов, спасительно для приступающих ко крещению, но нужно трудиться, чтобы достигнуть этого. Ибо кто тебе, мужу столь нетвердого покаяния, дозволит даже окропление какою-нибудь водою? Легко подойти обманно и своими обещаниями ввести в заблуждение лицо, приставленное к этому делу. Но Бог печется о своем сокровище и не позволит, чтобы недостойные Его обманывали. Что Он Сам говорит? "Нет ничего тайного, что не открылось бы" (Лк. 8, 17). Каким бы мраком ты ни покрывал свои дела, Бог есть свет. Некоторые же думают так, как будто Бог вынуждается дать и недостойным то, что обещал, и Его свободу превращают в рабство. Если Он по необходимости прощает нам рукописание смерти, то след. Он де лает (это) против воли. Но кто же признает, что будет иметь устойчивость то, что Он допустил против води? Разве впоследствии многие не отпадают? Разве не отнимается у многих этот дар? Это те , которые обманывают, которые, допущенные к вере в покаяние, построяют дом, имеющийся разрушиться, на песке . Поэтому пусть никто не льстит себя, как будто ему потому теперь дозволительно согрешать, что он числится среди начинающих научение. Как только ты познал Бога, должен иметь страх; как только воззрел (на Него), ты должен чувствовать благоговение. Какая польза, что ты получил познание, если имеешь общение с тем же, с чем обращался раньше, находясь в состоянии неведения. Что отделяет тебя от совершенного слуги Божия? Разве иной Христос для крещенных, а иной - для слушающих? Разве иная надежда или награда, иной страх пред судом, иная необходимость покаяния? Крещение есть запечатление веры, какая вера начинается и свидетельствуется верою в покаяние. Не потому мы крещаемся, что перестали грешить, а потому, что омыты уже в сердце . Вот первое крещение слушающего: истинный страх. Отсюда, поскольку ты ощущаешь Бога, является здравая вера и совесть, обращенная к покаянию. А если только (уже) после крещения мы перестаем грешить, то облекаемся в одежду невинности не добровольно, а по необходимости. Кто же превосходнее в добродетели? Тот ли, кому непозволительно быть дурным или кому противно быть злым?. Тот ли, кому повелевается быть свободным от греха, или кто услаждается (этою свободою)? Если никто, посвятивший себя Богу, не перестанет грешить прежде, чем он связан крещением; то выходило бы, что мы не удерживали бы своих рук от воровства, если бы не препятствовала крепость запоров, не отвращали бы своего взора от постыдных вожделений, если бы нам не помешали стражи тел Если кто подобным образом настроен, то я не знаю, не более ли печалится крещенный, что перестал грешить, нежели радуется, что он избежал греха.

Итак, надлежит слушающим желать крещения, но не предупреждать (praesumere) его. Ибо кто желает, тот оказывает честь; а кто предупреждает, тот обнаруживает гордость. В том открывается - смирение, а в этом - дерзость. Тот - печется, а этот - небрежет. Тот - желает заслужить, а этот - присваивает себе, как нечто должное. Тот получает, а этот захватывает. Кого считаешь более достойным, как не того, кто более совершенен? Кого признаешь более совершенным, как не боящегося Бога и, следовательно, проникшегося истинным покаянием? Ибо он боится согрешать, чтобы не оказаться недостойным принять его. А этот, предвосхитивший его (praesumptor), - тот не боится, ибо он, присвоил его себе, след, находится в безопасности (securus). Так, и покаяния он не исполнил, ибо лишен орудия (instrumento) покаяния, т. е. страха. Преждевременное получение чего-нибудь (praesumptio) составляет свойство дерзости; оно ослепляет просящего, презирает дающего. Отсюда оно иногда обманывает, ибо прежде, чем должно, обещает, вследствие чего поручитель всегда поставляется в затруднение.

Глава 7.

О второй надежде или о втором покаянии.

Доселе, Христе Спасителю, рабам твоим приходилось разъяснять или слушать учение о покаянии. Поскольку услышавшим не подобает грешить, они уже ничего не знают о покаянии; не ищут его вновь. К прискорбию, приходится присоединить упоминание о второй, собственно о последней надежде, чтобы, когда будем говорить об остающейся еще помощи покаяния, не показалось, что мы доказываем существование еще промежуточного срока для содеяния грехов. Да не будет, чтобы кто-нибудь так истолковал это учение, что ему и ныне открывается возможность грешить, поелику остается еще возможность покаяния, и изобилие небесной благости не вызвало бы похотей человеческого безрассудства. Никто да не будет потому более зол, что Бог более благ, - столько раз согрешая, сколько раз ему прощается. Впрочем, может кто-нибудь положить конец - избегать греха, хотя не положил в тоже время конца самому греху. Мы единожды уже избежали; не подвергнем же себя опять опасностям, хотя нам кажется, что мы избежим. Весьма многие, спасшись от кораблекрушения, после этого расстаются навсегда и с кораблем, и с морем и благодеяние Божие, т. е. свое спасение, чествуют памятью об опасности. Хвалю их страх, люблю скромность; они не желают вновь испытывать божественное милосердие; они боятся попирать то, что получили; с добрым, без сомнения, беспокойством они избегают испытывать то, бояться чего они один раз уже научились. Такое удерживание безрассудной отваги есть свидетельство о существовании страха. А страх со стороны человека есть почтение к Богу.

Но он - упорнейший враг - не успокаивается в своей злобе. Напротив, тогда он особенно свирепствует, когда видит человека совершенно свободным; тогда он особенно воспламеняется, когда сила его ослаблена. Он необходимо скорбит и стенает, что, с прощением грехов, разрушено в человеке столько дел смерти, столько изглажено знаков его прежнего осуждения. Скорбит, что его самого и его ангелов будет судить раб Христов, прежний грешник (1 Кор. 6, 3). Поэтому он сторожит, нападает, осаждает, нельзя ли прельстить очи плотским вожделением, или связать дух прелестями века сего, или отторгнуть от истинного пути ложными преданиями; в соблазнах и искушениях нет недостатка. Провидя этот вред его, Бог, когда дверь снисхождения закрыта и засов крещения положен, благоволил открыть еще нечто другое. Он поместил в преддверии (vestibulo) второе покаяние, чтобы толкущим открыть дверь, но уже открыть единожды, ибо отверстие совершается вторично. И более уже никогда (не открывать), ибо это было бы совершенно бесполезным. Разве не достаточно и это единичное открытие? Ты имеешь то, чего уже ее заслуживаешь, ибо утерял полученное тобою. Если Божия милость снисходит к тебе , чтобы ты восстановил утерянное тобою; то будь благодарен за это повторительное благодеяние, - тем более благодеяние умноженное, ибо вновь давать дело большее, нежели просто давать, как несчастнее утерять, нежели совсем не получить. Но, конечно, если кто-нибудь имеет нужду во втором покаянии, то не должно тотчас же убивать и ослаблять дух отчаянием: пусть отвращается вновь согрешать, но не отвращается вновь каяться; пусть отвращается вновь подвергнуться опасности, но не уклоняется опять быть свободным. Никто да не стыдится! При вторичной болезни необходимо и повторительное лечение. Ты явишь благодарение Господу, если не презришь подаваемого тебе Господом. Ты оскорбил, но можешь еще примириться. Ты имеешь Того, Кому можешь принести удовлетворение, и при том имеешь охотно желающего (примирения).

Глава 8.

Продолжение речи о втором покаянии.

Если сомневаешься в этом, поразмысли, что глаголет Дух Церквам (Отк. 1, 2, 3 гл). Ефесян обвиняет в оставлении прежней любви; Фиатирцев обличает в блуде и ядении идоложертвенного; на Сардийцев жалуется, что дела их не исполнены; верующих Пергама порицает, что они учат превратному: Лаодикийцев обвиняет, что они полагаются на богатство; и однако всех увещевает к покаянию, и увещевает именно под угрозою. Не угрожал бы не приносящему покаяния, если бы не миловал кающегося. Можно бы сомневаться, если бы и в других местах Он не являл обилие Своего милосердия. "Разве" - говорит - "павший не восстает и отвратившийся не обращается?" (Иер. 8, 4). Он есть следовательно, - Он есть Тот, Кто "больше хочет милости, нежели жертвы" (Ос, 6, 6). Радуются небеса и сущие там ангелы о покаянии человека (Мф. 9, 13; Лк. 15, 10). Послушай, грешник, ободрись, ты видишь, где радуются о твоем возвращении. А что имеют в виду разъяснить нам свидетельства Господних притч? Что жена потеряла драхму, и искала, и нашла, и созывает других порадоваться (Лк. 15, 8-9), - разве это не есть пример обращенного грешника? Заблудилась и единая овца пастыря, но целое стадо не было дороже ее одной: она одна ищется, одна из всех желается, и, наконец, находится и приносится на раменах самого пастыря (Мф. 18, 12-13; Лк. 15, 4-5), ибо, при своем блуждании, она много ослабела. Не умолчу и об этом кротком отце , который вновь призывает своего расточившего имение сына, охотно принимает покаявшегося после (испытанной им) нужды, закаляет упитанного тельца, радость свою возвышает пиром (Лк. 15,

11 и дал.). Почему не возвысить? Он нашел сына, которого потерял; более дорогим считал того, кого вновь приобрел. Кого нам нужно разуметь под этим отцом? Конечно Бога, ибо нет такого отца, нет (другого) столь полного любви. Он, следовательно, приемлет тебя, своего сына, хотя ты расточил принятое от Него и возвращаешься нагим, - приемлет, поелику возвращаешься, и более будет радоваться о твоем приходе, нежели о воздержности другого сына. Но только, если раскаешься в духе, свой голод, сравнишь с сытостью отцовских наемников, оставишь свиней, нечистое четвероногое, взыщешь вновь обиженного отца, говоря: "согрешил, Отче, уже недостоин называться твоим" (Лк. 15, 18-19). Исповедание грехов настолько их уменьшает, насколько притворство их увеличивает. Ибо исповедание свидетельствует о желании принести удовлетворение, а притворство говорит об упорстве.

Глава 9.

О публичном исповедании (exomologesis) грехов.

Таким образом, чем тяжелее дело этого второго и единственного покаяния, тем труднее его засвидетельствование, - чтобы оно не в совести только открывалось, но приводилось в исполнение чрез какое-либо внешнее действие. Это действие, чаще выражаемое и обозначаемое греческим словом, есть публичное исповедание (exomologesis), в котором мы исповедуем Богу свои грехи, - исповедуем не потому, что Он их ее знает, а поелику исповеданием уготовляется прощение, из исповедания рождается покаяние, покаянием умилостивляется Бог. Посему, публичное исповедание научает человека уничижению и смирению, обязывая к поведению, привлекающему милосердие. Относительно одеяния и внешнего вида оно заповедует лежать в рубище и пепле , лишить тело обычной чистоты, погрузить дух в сетование, с горечью поразмыслить о том, в чем согрешил; вкушать только простой хлеб и воду, - не для чрева, а для поддержания жизни; творить чаще, во время поста, молитвы, стенать, плакать, вопиять к Господу, Богу твоему, день и нощь, повергаться пред пресвитерами, преклонять колена пред возлюбленными Божиими (caris Dei), пред всеми братьями стяжать ходатайство об исполнении нашего прощения. Все это совершает публичное исповедание, чтобы сделать угодным покаяние, чтобы побудить чтить Бога, в виду страха опасности, чтобы, произнося в самом грешнике приговор (виновности), оно возместило за наше недостоинство пред Богом и временным страданием - не говорю - устранило вечные наказания, а отстранило их. Таким образом, повергая человека, оно тем более его возвышает; делая его нечистым (squalidum), оно тем более возвращает ему чистоту; обвиняя, осуждая, оно делает его свободным от осуждения. Поскольку ты не щадишь себя, постольку, верь, Бог пощадит тебя.

Глава 10.

О ложном стыде при публичном покаянии.

Что многие, однако, избегают этого дела, как ведущего к публичному обнаружению себя, или отлагают его изо дня в день, это, предполагаю, (они делают), более памятуя о стыде, нежели о спасении, - подобно тем, которые избегают совета врачей, когда причиняется страдание в менее почтенных членах тела, и таким образом погибают, при своей стыдливости. Не должен иметь места стыд там, где необходимо привести удовлетворение Богу за

обиду, обновить себя, при утрате спасения. Как будто ты добр стыдливостью, - когда на грех раскрываешь чело, а для прошения о помиловании скрываешь. Я не даю места краске стыда там, где от потери ее приобретаю, где она сама как бы увещевает человека, говоря: "не обращай на меня внимания; ради тебя мне лучше погибнуть". Конечно, опасность для нее тогда тяжела, когда она состоит в издевательстве со стороны насмешников, где вследствие падения одного другой возвышается, где над упавшим (другой) поднимается. Но между братьями и обращенными, - где общая надежда, страх, радость, скорбь, страдание (поелику единый общий Дух от единого для всех Господа и Отца), - что считаешь их иными, нежели ты сам? Что избегаешь сочувствующих твоим падениям, как бы неких насмешников (plausores)? Не может радоваться тело, при страдании одного из членов; необходимо сострадает целое и содействует исцелению. В том и другом находится Церковь, Церковь же есть Христос. Следовательно, когда припадаешь к коленам братьев, Христа касаешься, Христа умоляешь. Равным образом, когда они проливают над тобою слезы, Христос страждет, Христос умоляет Отца. Легко всегда исполняется просимое Сыном. Конечно, сокрытие греха обещает большой выигрыш для стыдливости. Если скрываем что-нибудь от человеческого познания, то неужели утаим потому самому это пред Богом? Неужели можно сравнивать мнение людское и знание, принадлежащее Богу? Или лучше быть тайно осужденным, нежели явно соделаться свободным? Несчастье (скажут) приступать к публичному исповеданию (exomologesis)! Но только чрез зло впадают в несчастье, а где нужно каяться, там нет несчастья, поелику (покаяние) соделано для спасения. Несчастье быть рассекаемым и прижигаемым железом и быть мучимым едкостью какого либо порошка; однако чем, хотя и при перенесении неприятности, исцеляются, то, в виду пользы врачевания, извиняют за причиненное страдание, и рекомендуют настоящее страдание (injuriam) ради будущей пользы.

Глава 11.

О том же.

Но что если, кроме стыда, который считают наиболее сильным побуждением, боятся еще неудобств телесных, - что нужно быть неумытым, грязно одетыми, не испытывать никакой радости, - находиться в грубом рубище, ужасающем пепле, с пустым ртом вследствие пощения? Но неужели нам подобает молиться о прощении грехов в розовом платье (coccino) и тирийском пурпуре ? Подай булавки для украшения волос и порошок для чистки зубов, ножницы из железа или меди для обрезывания ногтей!.. Пусть положит на губы и щеки то, что придает поддельный блеск, искусственную краску. Кроме того, поищи приятных ванн, поселившись в садах, или при море; умножь расходы; поищи наилучше откормленную птицу; отцеживай старое вино. А если кто тебя спросит, для кого ты это уготовляешь, скажи: "согрешил против Бога и боюсь на веки погибнуть. Посему ныне обессиливаю себя и сокрушаюсь, и мучусь, чтобы мне примириться с Богом, Которого оскорбил грехом". Но, ведь, те, которые заняты домогательством получения власти, не стыдятся и не ленятся путем всякого рода тягостей для души и тела, и не только тягостей, а даже всяких оскорблений, биться ради достижения своих желаний. Как они стремятся к получению более важных одежд! Как они заполняют приемные для поздравлений, - в позднее время и после обеда! При всякой встрече с каким либо важным лицом они уменьшаются в росте ; они не принимают участия в пиршестве, держатся вдали от веселых гуляний и лишают себя счастья свободы и радости. И все это - ради скоропреходящего удовольствия, продолжающегося всего один год. Мы ли (после этого), находясь в опасности потерять вечное спасение, усомнимся претерпеть то, что переносит искательство получить "секиру и прутья"? Мы ли будем медлить принести оскорбленному Богу очищение и в пище, и в убранстве, когда это налагают на себя даже язычники, ни кого (по их мнению) вовсе не оскорбивши? Они суть те, о коих напоминает Писание: "горе тем, которые связывают свои грехи как бы длинным канатом".

Глава 12.

О необходимости публичного покаяния.

Если имеешь какие либо сомнения относительно публичного покаяния, представь в сердце (своем) геенну, которую публичное покаяние для тебя угасило. И вообрази раньше тяжесть наказания, чтобы ты ее сомневался в необходимости принятия лечения. Как мы должны смотреть на это обилие (thesaurus) вечного огня, когда только некие отдушины его поднимают такие удары пламени, что ближайшие города или уже совсем не существуют, или день на день ожидают той же гибели? Расщепляются высочайшие горы действием огня изнутри и - что указывает нам на беспрерывное продолжение суда - хотя расщепляются и пожираются, но все-таки никогда не уничтожаются. Кто не посчитает эти ужасы, совершающиеся ныне над горами, образом угрожающего суда? Кто не признает эти искры извержениями какого-то великого и чрезвычайного очага и (как бы) пробными его метаниями? Итак, когда знаешь, что, кроме первых защитительных средств, данных в Господнем крещении, ты имеешь против геенны еще вторую помощь в публичном покаянии, то почему нерадишь о своем спасении? Что медлишь приступать к тому, что, как ты знаешь, может принести тебе исцеление? Даже немые и неразумные животные во время познают определенные им, по, божественному велению, целебные средства. Олень, раненный стрелою, знает, что ему нужно лечиться ясенцем (dictamno), чтобы устранить из раны железо и неизбежные отложения. Ласточка, если она ослепила (своих) птенцов, умеет опять возвратить им зрение "ласточкиным корнем" (de sua chelidonia). И грешник, зная данное Богом для его восстановления публичное покаяние, минует ли его, когда оно восстановило Вавилонского царя на царство (Дан. 4)? Ибо долго он приносил Господу раскаяние, совершая, при семигодичной печали, публичное покаяние, когда ногти его отросли на подобие ногтей орлиных и власы его, вследствие небрежения о них, придавали ему ужасающий львиный образ. 0, уничижение себя! Кого люди ужасались, того принял Бог! Напротив, египетский фараон, который, преследуя народ Божий столь угнетаемый и долго не возвращаемый своему Богу, решился вступить в борьбу, не смотря на столь великие знамения казней, - фараон погиб в разверзшихся волнах, при разделении моря, которое открыло путь только народу (еврейскому). Ибо он отверг покаяние и его обнаружение - публичное исповедание (exomologesin).

Но к чему, говоря об этих двух как бы дисках человеческого спасения, я еще больше буду прилагать попечение о своем слове, а не о своей обязанности, налагаемой совестью? Так как я всячески грешен я рожден ни для чего иного, как для покаяния; то не могу умолчать о том, о чем не молчит сам Адам, родоначальник и рода человеческого, и оскорбления Бога, - Адам, который был возвращен в рай именно чрез исповедание (exomologesi).


О МОЛИТВЕ

Источник: Библиотека Отцов и Учителей Церкви Западных. Киев: Киевская Духовная Академия, 1915. Том 31, с. 1-31.

Перевод: еп. Василия (Богдашевского)

OCR: Одесская богословская семинария Творение Тертуллиана "О молитве" (Liber de oratione) это, как называют его, "золотая книга". Написано оно Тертуллианом в до-монтанистический период, хотя время его появления не может быть точно установлено, как и вообще хронология сочинений Тертуллиана остается до сих пор не разъясненною.
Сочинение ясно разделяется на две части: в первой, после выяснения сущности и характера молитвы Господней, дается ее изъяснение, а во второй находятся различные наставления, касающиеся молитвы, напр. о молитвенном настроении, о коленопреклонении при молитве , о воздеянии рук и т. п.
Перевод делается по изданию Миня (Patrologiae Cursus Completus, Series prima, tomus 1, col. 1149-1196). Но приняты при этом во внимание издание Элера ( Quinti Septimii Florentis Tertulliani quae supersunt omnia, t. I, Lipsiae, 1853, р. 553-584) и издание Венской Академии Наук (Corpus Scriptorum Ecclesiasticorum Latinorum, v. XX: Quinti Septimii Florentis Tertulliani Opera ex recensione Augusti Reifersheid et Georgii Wissowa, Pars I, Vindobonae, 1890, р. 180-200), чтения каких изданий мы иногда предпочитаем тексту Миня, что отмечается в примечаниях.
Начиная с 9 гл. в списках творения Тертуллиана "О молитве" встречаются надписания - то вполне точные, то менее точные, какими надписаниями мы пользовались. Но в большинстве случаев эти надписания сделаны нами самими.
Перевод в некоторых местах сопровождаем объяснительными примечаниями.

Глава I.

О том, что молитва Господня соответствует сущности христианства и характеру его Основателя.

Господь наш Иисус Христос, как Дух Божий и Слово Божие, и Ум (ratio) Божий, и Слово ума и Ум слова, и то и другое - Господь наш Иисус Христос преподал нам, ученикам нового Завета, новую форму молитвы. Ибо надлежало и в сем случае новое вино влить в новые меха и приставить новое приставление к новой одежде . Что было раньше, то вообще или отменено, как обрезание, или восполнено, как прочий закон, или исполнено, как пророчества, или усовершено, как самая вера. Новая благодать Божия преобразила все чувственное в духовное, когда дано было Евангелие, истребившее всю прежнюю ветхость, в котором (т. е. Евангелии) Господь наш Иисус Христос явлен был как Дух Божий, и Слово Божие, и Ум Божий, - как Дух, Которым Он был силен, как Слово, коим Он учил, - как Ум, Который Он явил в своем пришествии. Поэтому и молитва, установленная Господом, состоит из троякого: из слова, поскольку она изрекается; из духа, поскольку она имеет столько действенности; из мысли, поскольку она научает. Научил и Иоанн учеников своих молиться, но все служение Иоанна было подготовлением ко Христу, пока, с Его возрастанием, - как тот же Иоанн предрекал: "Ему должно расти, а мне умаляться" (Ин. 3, 30), - все дело Предтечи, с Самим Духом, перешло к Господу. Потому и не сохранилось, в каких словах Иоанн научил молиться, ибо земное должно уступить место небесному. "Сущий от земли" - говорит - "земное глаголет, и приходящий с небес, что видел, то и говорит"" (Ин. 3, 31). И что не есть небесное из того, что исходит от Господа Христа, - как небесно также и учение о молитве?

Приникнем же, достохвальные (benedicti), в Его небесную мудрость, - прежде всего в Его заповедь - молиться тайно, которою Он требует от человека веры в то, что очи и уши всемогущего Бога соприсутствуют и в скрытом и потаенном, и в тоже время желает скромности веры, - принести свое поклонение (religionem) Тому Единому, в Кого христианин верует, как все слышащего и все видящего. Равным образом веры и скромности веры касается и следующее наставление мудрости, - если мы думаем, что не во многоглаголании словес необходимо приступать к Господу, Который, как мы уверены, наперед печется о своих. И самая эта краткость (молитвы Господней) - что составляет третью ступень мудрости - утверждается на многообилии великих и блаженных (Господних) изъяснений: насколько кратка словом, настолько многообъемлюща по смыслу. Ибо она включает не только свойственное молитве , каково поклонение Богу и прощение со стороны человека, но содержит почти все слово Господа, напоминание всего нравственного учения, так что по истине в молитве Господней заключается сокращенно как бы все Евангелие.

Глава II.

Смысл обращения в молитве Господней.

Когда мы говорим: Отче, наш сущий на небесах, мы начинаем со свидетельства о Боге и о заслугах веры. Ибо и Бога просим, и исповедуем ту веру, заслугу которой составляет такое обращение к Богу. Написано: "те м, которые уверовали в Него, дал им власть называться сынами Божиими" (Ин. 1, 12). И Сам Господь весьма часто именовал нашим Отцом Бога; и даже дал заповедь, чтобы мы не называли кого-нибудь отцом на земле , кроме Отца, Которого имеем на небесах (Мф. 23, 9). Следовательно, молясь так, мы исполняем заповедь. Блаженны, которые познают Отца! Израиль обличается, - Дух свидетельствует небом и землею, говоря: "родил сынов, и они Меня не познали" (Ис. 1, 1). Говоря: "Отче", мы в тоже время исповедуем и Божество. Это наименование служит обозначением и отеческой нежности, и в тоже время силы. В Отце призывается и Сын. "Я - говорит - и Отец - одно" (Ин. 10, 30). И мать - Церковь не проходится молчанием. В сыне и отце познается мать, в которой имеет свою основу наименование отца и сына. Так, во едином роде , или во едином имени мы и Троичного Бога чтим, и о заповеди вспоминаем (Мф. 23, 9), и порицаем тех, кои забывают об Отце (Ис. 1, 1).

Глава III.

Изъяснение первого прошения молитвы Господней.

Наименование Бога "Отцом" никому не было открыто. Даже вопрошающий об этом Самого бога Моисей услышал иное имя (Исх. 3, 14). Нам оно открыто в Сыне , ибо "Сын" являет новое имя Отца. "Я пришел" - говорит - "во имя Отца" (Ин. 5, 43). И опять: "Отче, прослави имя Твое" (Ин. 11, 18). И яснее: "имя Твое явил человекам" (Ин. 17, 6). Это, следовательно, имя, - просим, мы, - да святится. Не в том смысле , чтобы людям прилично было желать Богу какого либо добра, как будто существует кто либо другой, от которого может исходить Ему благожелание, или как будто Он терпел бы недостаток, если бы мы не выражали (Ему) благожелания. Конечно, подобает, чтобы на всяком месте и во всякое время каждым человеком был восхваляем Господь, при достодолжном всегдашнем памятовании о Его благодеяниях. Но это есть собственно желание хваления (Бога). И когда имя Божие не было само по себе свято и не святилось, если оно само освящает других? Кому предстоящие ангельские силы непрестанно глаголют: "Святый, Святый, Святый" (Ис. 6, 3; Отк. 4, 8)? Посему и мы - будущие сообщники ангелов, если помним об этом - да научимся уже здесь этому небесному гласу к Богу и своей обязанности, связанной с будущим прославлением. Это относится к славе Божией. А что касается нашего прошения, то говоря: да святится имя Твое, мы молим, чтобы оно святилось в нас, которые Ему принадлежим, а вместе с тем святилось и в других, которых еще ожидает благодать Божия, - так что мы в тоже время повинуемся и заповеди: "нужно молиться за всех, даже за врагов наших" (Мф. 5, 44), Не говоря - при отсутствии слова - "да святится в нас", мы (тем самым) говорим: "да святится во всех".

Глава IV.

Изъяснение второго (третьего) прошения молитвы Господней.

Следуя этой же форме (молитвы), присоединяем: - да будет воля Твоя и на земле. Как на небе, не в том смысле , чтобы кто-нибудь препятствовал осуществлению воли Божией и мы желали бы Ему исполнения Его воли, а мы просим, чтобы Его воля осуществлялась во всех. Сообразно переносному пониманию "плоти" и "духа", мы - и небо, и земля. Но если и буквально понимать (данное выражение), то смысл прошения остается однако тот же: чтобы в нас осуществлялась воля Божия на земле для того, чтобы, разумеется, она могла исполняться (в нас) и на небе . Но чего Бог желает, как не того, чтобы мы поступали сообразно Его учению (disciplinam)? Следовательно, мы просим, чтобы Бог приблизил к нам и сущность, и силу Своей воли, да будем мы живы и на небе, и на земле, ибо завершением Его воли является спасение тех, кого Он усыновил. Есть и та воля Божия, которую Господь осуществил в Своей проповеди, деятельности и страдании. Ибо и Сам Он изрек, что Он творит "не Свою, но волю Отца" (Ин. 6, 39). Без сомнения, что Он творил, то была воля Отца, к чему теперь и мы, по (Его) примеру, призываемся, - чтобы проповедовали, и действовали, и терпели, даже до смерти. Для исполнения этого потребна воля Божия. Кроме того, говоря: да будет воля Твоя, мы этим желаем себе добра, ибо в воле Божией не т ничего злого, даже, когда, сообразно заслугам каждого, определяется (ею) и нечто противоположное. Следовательно, уже этим выражением мы склоняем самих себя к терпеливому перенесению страданий. И Господь, в виду приближения (Своей) страсти, желая показать немощность плоти уже в Своей плоти, говорит: "мимонеси чашу сию". И (затем как бы) вспомнивши (продолжает); "не Моя воля, но Твоя да будет" (Лк. 22, 42). Сам Он был волею и силою Отца, однако же для доказательства необходимости терпения предал Себя воле Отца.

Глава V.

Изъяснение третьего (второго) прошения молитвы Господней.

Да придет также царствие Твое, - относится к тому же, что и: да будет воля Твоя, т. е. (да придет) в нас. Ибо когда же Бог не был Царем, "в руке Коего сердце всех царей" (Пр. 21, 1)? Но чего бы мы себе ни пожелали, к Нему обращается наше предчувствие и Ему приписываем то, чего от Него ожидаем. И если осуществление царствия Господня стоит в связи с волею Божию и нашим (нынешним) неопределенным состоянием (nostram suspensionem), то, как же иные желают продления века сего, когда царствие Божие, о пришествии коего мы молимся, направляется именно к исполнению века? Мы желаем поскорее царствовать, а не подольше служить. И если бы даже в молитве не было заповедано просить о пришествии царствия, мы сами собою издали бы этот глас, поспешая к совершению нашего упования (Евр. 4, 1О - 11) Души мучеников у престола нетерпеливо вопиют ко Господу: "доколе , Господи, не мстишь за нашу кровь живущим на земле" (Отк. 6, 10). Ибо отмщение за них стоит в связи с кончиною века. Нет, скорее да придет, Господи, царствие Твое! Оно - вожделенное желание христиан, оно - посрамление язычников, радость ангелов; о нем мы подвизаемся, или, нет, лучше: о нем молимся.

Глава VI.

Изъяснение четвертого прошения молитвы Господней.

И как искусно божественная мудрость установила порядок (прошений) молитвы! После небесного, то есть, после имени Божия, воли Божией и царствия Божия, она дает место прошению и о земных нуждах. Ибо и Господь изрек: "ищите прежде царствия и тогда вам и это приложится" (Мф. 6, 33). Хотя слова: хлеб наш насущный (quotidianum) даждь нам днесь мы (впрочем) более склонны понимать духовно. Ибо Христос есть наш хлеб, так как жизнь - Христос, и жизнь - хлеб. "Я" - говорит - "хлеб жизни" (Ин. 6, 35). И несколько выше: "хлеб есть Слово Бога живого, Которое сходит с небес". И Тело Его подается (censetur) в хлебе . "Сие есть Тело Мое" (Лк. 22, 19). Итак, молясь о хлебе насущном, просим постоянной пребываемости во Христе и неотделимости от Его Тела. Но поскольку рассматриваемое выражение допускает и чувственное токование, последнее не может быть (принимаемо) без сохранения уважения и к духовному учению. Ибо заповедует просить о хлебе , который именно необходим верующим, "прочего же язычники ищут" (Мф. 6, 32). Это же внушает примерами и разъясняет притчами, когда говорит: "неужели отец возьмет хлеб у детей и дает псам" (Мф. 16, 26)? Также: "неужели сыну, просящему хлеба, даст камень" (Мф. 7, 9)? Показывает, следовательно, чего от отца ожидают чада. Да и этот в полночь толкущий в двери просит хлеба (Лк. 11, 5)! Справедливо присоединяет: даждь нам днесь, так как предпослал: "не заботьтесь о завтрашнем, что вы будете есть" (Мф. 6. 34). Об этом и притчу предложил о человеке , который, при обилии собранных плодов земли, помышлял о расширении житниц и о долгом благополучии, но в туже ночь он умирает.

Глава VII.

Изъяснение пятого прошения молитвы Господней.

Когда указано на щедродательность Божию, совершенно последовательно, чтобы мы просили о Его милосердии, ибо что пользы в пище , если мы также определяемся ею, как вол, (откармливаемый) на заклание? Господь не дал, что только Он един без греха. А потому научает нас просить: прости нам долги наши. Прошение о милости есть уже исповедание вины, ибо кто просит о милосердии, тот сознает грех. Так показывается, что покаяние угодно Богу, ибо Он лучше желает его, нежели смерти грешника (Иез. 23, 11). В Священном Писании "долг" есть образное выражение для обозначения греха, который точно также подлежит суду и от него взыскивается, и не избежит правды требования, пока не воздастся требование, как тому рабу Господь оставил долг (Мф. 18, 27). Сюда именно относится пример, приводимый в притче . Ибо то, что этот раб, отпущенный господином, не щадит таким же образом своего должника, почему, приведенный к господину, предается мучению, нока он воздаст последний кодрант, то есть, воздаст до последней вины (Мф. 18, 23 - 34), - это показывает, что и мы должны исповедывать прощение грехов своим должникам. Так и в других местах, подобно молитве (Господней): "отпустите" - говорит - "и отпустится вам" (Лк. 6, 37). И когда Петр вопрошал, до семи ли раз нужно отпускать брату, говорит ему: "до седмижды семидесяти раз" (Мф. 18, 21-22), чтобы, таким образом, усовершить закон, по которому - согласно книге Бытия - "за Каина отмстится семь раз, за Ламеха же семьдесят раз семьдесят" (Быт. 4, 24).

Глава VIII.

Изъяснение шестого и седьмого прошения молитвы Господней.

Для полноты столь простой молитвы Он присоединил, чтобы мы молились не о прощении только грехов, но и о совершенном их отвращении: не введи нас во искушение, то есть, не допусти, чтобы мы страдали, - от того, кто искушает. Да будет далека мысль, что Господь, по-видимому, искушает, - как будто Он не знает веры каждого или радуется падению; и неверность, и злоба принадлежат диаволу. Ибо и Аврааму повелел привести сына в жертву не для искушения, а для укрепления веры, чтобы в нем явить пример Своей заповеди, которую имел впоследствии дать, именно, что и детей нельзя любить больше, нежели Бога (Мф. 10, 37). И Сам, искушаемый от диавола, показал, что последний есть главный виновник и орудие искушения. Это подтвердил и впоследствии, говоря: "молитесь, чтобы не впасть в искушение" (Лк. 12, 46). А находились в искушении оставить Господа те , которые более прилежали сему, нежели молитве . Этому соответствует и заключение, разъясняющее, что означает: не введи нас во искушение. Именно означает: но избави нас от лукавого.

Глава IX.

Заключение к изъяснению молитвы Господней.

К этим кратким, немногим словам сколь много примыкает изречений пророков, евангелистов, апостолов, равно - беседы Господа, притчи, примеры, заповеди! Сколько вместе с тем содержится обязанностей! В Отце - почитание Бога; в имени - засвидетельствование веры; в воле - принесение послушания; в призывании царствия - выражение надежды; в прошении о хлебе - прошение жизни; в молении о прощении - исповедание грехов; в прошении о помощи - беспокойство в виду искушений. Что удивительного? Только Бог один мог научить, как Он желает, чтобы Ему молились. Следовательно, Самим Им установлено служение молитвы (religio orationis), и одушевленная Его Духом уже тогда, когда она исходила из божественных уст, она, по Его милости, восходит на небо, поведая Отцу, чему научил Сын.

Глава X.

О том, что существуют разные роды молитвы.

Поскольку, однако, Господь предвидит человеческие нужды, то, после сообщения учения о молитве, Он, как бы особливо, говорит: просите и получите (Лк. 11, 9). И так как существуют прошения, соответствующие обстоятельствам каждого, то, предпославши установленную и обычную молитву, как бы основание, мы имеем право на выражение вторичных (accidentium)желаний, - право как бы перейти за пределы прошений, но, однако, памятуя о заповедях, чтобы мы не удалились сколько от заповедей, столько же от слышания (нас) Богом.

Глава XI.

При молитве не должно гневаться на брата.

Памятование заповедей открывает молитвам путь к небу, из ваших заповедей главнейшая та, чтобы мы не прежде восходили ко алтарю Божию, как отпустим возникший между нами и братьями какой-нибудь раздор или какую либо обиду (Мф. 5, 25). И как можно приступать к миру Божию - без мира? К прощению грехов - с удержанием (грехов)? Каким образом умилостивит Отца, гневающийся на брата, когда всякий гнев нам исперва воспрещен? Ибо и Иосиф, отпуская братьев для доставления (к нему) отца, говорит: "и не гневайтесь на пути" (Быт. 45, 24); нас, очевидно, увещевал. Ибо и в других местах наше учение (discilina) называется "путем". Поэтому, "стоя на пути молитвы", да не приступаем к Отцу со гневом. И Господь, возвышая закон, ясно приравнивает гнев на брата к убийству, воспрещая отплачивать даже дурным словом (Мф. 5, 21-22); если необходимо иногда гневаться, то не далее захождения солнца, как наставляет Апостол (Еф. 4, 26). Как безумно было бы или день проводить без молитвы, медля воздать брату примирение, или разрушать молитву, упорствуя во гневе .

Глава XII.

О молитвенном настроении вообще.

Не от гнева только, но от всякого вообще смущения духа должно быть свободно молитвенное настроение, проникнутое таким же духом, каков есть Тот Дух, к Которому устремляется молитва. Ибо не может быть познан Святым Духом - дух оскверненный, как не познается печальный - находящимся в радости, стесненный - свободным. Никто не воспринимает противного себе , а всякий допускает только родственное себе .

Глава XIII.

Об омовении при молитве рук.

Далее, какой смысл приступать к молитве с омытыми руками, но с нечистым духом, когда и самим рукам необходимо духовное очищение, чтобы они воздевались, будучи чистыми от лжи, убийства, чародейства (veneficiis), идолослужения и прочих скверн, которые, зачавшись в духе , совершаются делами рук? Вот истинное очищение, а не то, о котором многие суеверно заботятся, приступая к воде при всякой молитве , хотя бы даже после омовения всего тела. Когда я осведомлялся точно и доискивался причины, то узнал, что это есть воспоминание о предании Христа (Мф. 27, 24). Но мы Господа чтим, а не предаем. Кроме того, нам должно поступать обратно примеру предателя, а потому не умывать рук, - разве только умываем, за совесть, ту нечистоту, которая прилепляется в человеческом общежитии.

Глава XIV.

Продолжение речи об омовении рук при молитве .

Впрочем, достаточно чисты руки, которые мы единожды со всем телом измыли во Христе. Пусть Израиль ежедневно омывает все члены, однако никогда он не будет чистым. Без сомнения, его руки всегда нечисты в крови пророков и навеки обагрены кровью Самого Господа. И не осмеливаются они воздевать свои руки к Господу, в сознании наследственной вини отцов, хотя Исаия не перестает вопиять (Ис. 1, 15) и Христос не отвращается. Мы же не только воздеваем их, но и распростираем, подражая страсти Господа и, молясь, исповедуем Христа.

Глава XV.

О снятии при молитве верхних одежд.

Но так как мы коснулись одного из видов пустой обрядности, то да не покажется излишним отметить и прочее, за что, по справедливости, пустота должна быть обличаема, ибо это совершают, не утверждаясь на авторитете какой-нибудь, Господней или Апостольской заповеди. Подобное нужно относить не к религии, а к суеверию; искусственное и вынужденное, и более смешное, нежели связанное с разумным служением, оно тем более должно быть воспрещаемо, что уподобляет нас язычникам. Таков обычай некоторых творить молитву, снявши верхние одежды (expositis paenulis), ибо подобным образом приступают язычники к идолам. Если бы это нужно было совершать, то Апостолы, учившие о способе молитвы, указали бы на это. Разве склонны предполагать, что Павел оставил у Карпа свой плащ именно при совершении молитвы (2 Тим. 4, 13)? Выходит, что Бог не слышит одетых в верхние одежды (paenulatos), а трех святых, молящихся в печи вавилонского царя в широких одеждах (cum sarabaris) и тиарах, Он услышал (Дан. 3, 19 и дал.).

Глава XVI.

О сидении после молитвы.

Точно также не вижу основания к тому, что, по совершении молитвы, у некоторых есть обычай сидения. Неужели, если бы Ерма, писание коего надписывается "Пастырь", по окончании молитвы не сидел на ложе, а совершал что либо другое, - неужели мы также требовали бы соблюдения этого? Конечно нет. Ибо в данном случае только по ходу повествования, а не в целях научения сказано: "когда я молился и возлежал на ложе". А иначе выходило бы, что нигде нельзя молиться, как только там, где находилось бы ложе. И тот поступил бы противно писанию, кто сидел бы на кафедре или же на скамейке . Далее, так как подобным образом поступают язычники, - садятся, помолившись своим истуканам (sigillaribus), то уже по тому самому заслуживает среди нас порицания то, что совершается у идолов. К этому присоединяется еще грех непочтительности, который должны бы понимать и язычники, если бы они были разумны. Ибо неуважительно сидеть в виду и на лицо того, кого больше всего чтишь и почитаешь; тем более такое действие является безрелигиознейшим в присутствии Бога живого, когда стоит еще ангел молитвы. Неужели порицаем Бога за то, что молитва нас утомила?

Глава XVII.

О воздеянии рук при молитве и о молитвенном настроении.

Молясь со смирением и уничижением, мы тем лучше изъясним свои прошения Богу, - не воздевая особенно высоко рук, а воздевая их умеренно и благоговейно, и взор ваш не должен быть устремлен с самоуверенностью. Ибо тот мытарь, который не только в молитве , но и в самом внешнем виде , когда возносил молитву, явился смиренным и уничиженным, отошел более праведным, нежели гордый фарисей. Надлежит, чтобы звуки голоса были понижены. А иначе какая гортань потребовалась бы, если бы мы были услышаны за силу звука? Бог же есть слышатель не голоса, а сердца, как и его созерцатель (conspector). Демон Пифийского оракула изрекает: "и немого понимаю, и не говорящего слышу. Уши ли Господни ожидают звуков? Каким образом молитва Ионы из чрева китова, из внутренностей столь великого зверя, из самих глубин, чрез великое протяжение моря, могла тогда взойти на небо? Чего больше достигают громко молящиеся, как не того только, что тревожат (своих) ближних? Или лучше: разглашая свои прошения, что они делают меньше того, как если бы молились на площади? (Мф. 6, 5).

Глава XVIII.

О лобзании мира.

Вторгся уже и другой обычай, именно постящиеся, по окончании молитвы с братьями, воздерживаются от лобзания мира, которое является запечатлением молитвы. Но когда же более должен быть обнаружен мир с братьями, как не в то время, когда молитва сильнее восходит, - так что сами (не постящиеся), делаясь как бы участниками нашего дела, осмеливаются из своего мира перенести мир брату. Какая молитва, при отречении от святого лобзания, может быть чистою? Кому, исполняющему служение Господеви, поставляет какое-либо препятствие мир? Каково жертвоприношение, от которого возвращаются без мира? Каково бы ни было дело (пощения), ничего не может быть лучше соблюдения заповеди, которою мы обязываемся сохранять наше пощение в тайне (Мф. 6, 17-18). А вследствие воздержания от лобзания вас узнают, как постящихся. Но каково бы ни было основание, - чтобы не явиться тебе повинным в нарушении указанной заповеди, ты можешь воздерживаться от лобзания мира среди домашних, где не требуется скрывать своего пощения. Где же, в ином месте, ты можешь сокрыть свое дело (пощения), ты должен помнить о заповеди: так останешься верным и общественной дисциплине (disciplinae foris), и домашнему обычаю. Посему и в день Пасхи, когда пост есть общая и как бы общественная религиозная обязанность, мы по праву воздерживаемся от лобзания мира, нисколько не заботясь скрывать то, что совершаем вместе со всеми.

Глава XIX.

О "стояниях".

Равным образом многие думают, что в дни "стояний" не нужно присутствовать при молитве жертвоприношений, ибо, по принятии Тела Господня, "стояние" было бы нарушено. Итак, что же? Повиновение Евхаристии освобождает от обета Богу? Не обязывает ли оно, напротив, более Богу? Не будет ли торжественнее твое "стояние", если ты станешь у алтаря Божия? Если ты примешь Тело Господне и еще сохранишь, тогда то и другое будет спасительно, - и участие в жертве , и исполнение обязанности. Если "стояние" получило свое наименование из примера воинского (ибо и мы суть воины Божии - 2 Кор. 10, 4; 1 Тим. 1, 18), то, ведь, никакая радость или печаль, случающаяся в воинских лагерях, не нарушает "стояния" солдат. Ибо радость делает исполнение дисциплины более приятным, а печаль - более рачительным.

Глава XX.

Об одеянии женщин.

Об одеянии именно женщин - после святого Апостола- побуждает вас говорить смело, - вас, людей, не занимающих никакого положения, - разнообразие обычая, а, быть может, речь ваша и не так уже является смелою, если мы будем рассуждать согласно с Апостолом. О скромности одеяния и украшения есть прямое наставление Петра (1 Пет. 3, 3), воспрещающего теми же словами как и тем же духом, что и Павел (1 Тим. 2, 9), и роскошь одежд, и гордость злата, и прельстительное убранство волос.

Глава XXI.

Должны ли девы носить при молитве покрывало?

Но о том, что в частных церквах соблюдается без разбору, как нечто не установленное твердо, - о том следует повести речь, - именно, должны ли девы носить покрывало, или же нет. Разрешающие девам непокрытие головы опираются, кажется, на том, что Апостол повелевает прямо носить покрывало не девам, а женам; он разумеет будто бы не пол, в каком случае говорил бы о "женщинах" (foeminas), а имеет в виду известный возраст пола, так как говорит о "женах" (mulieres). Ибо если бы поименовал пол, говоря о "женщинах", тогда сделал бы указание на всякую без исключения особу женского пола. Но когда называет один только возраст пола, то другой возраст (этим самым) молчаливо выключает. Ибо мог, говорят, или нарочито назвать и дев, или, при обобщении речи, вообще - "женщин" (foeminas).

Глава XXII.

О том же.

Делающие такую уступку должны поразмыслить о значении самого слова, - что означает "жена" (mulier) с первых же строк "святых изъяснений". Тогда они найдут, что это слово есть обозначение пола, а не возраста пола. Именно, Еву, еще не знавшую мужа, Бог называет: "женою" (mulier) и "женщиною" (foemina) (Быт. 2, 23), - женщиною - в отношении пола вообще, "женою" - в применении к возрасту пола в частности. Следовательно, еще тогда незамужняя Ева называется "женою" (mulier), и значит это наименование есть общее обозначение и для девы. Неудивительно, если Апостол, водимый тем же Духом, Коим начертано все божественное Писание, как и книга Бытия, пользуется тем же словом: "жена", которое, но аналогии с Евою, прилагает к незамужней и к деве . И прочее согласуется (с сказанным), ибо и тем самым, что не назвал дев - как в другом месте , где учит о браке (1 Кор. 7, 34) - он достаточно показывает, что речь идет о всякой жене и о всем поле ; и в отношении к деве , хотя ее вовсе не называет, не делается различия. Ибо, кто в другом месте ее забывает указать различение - там, где самое различие этого требует (различает же, обозначая тот и другой вид особенными словами) - тот там, где не делает различения и не называет того и другого вида, никакого (очевидно) различия не желает усматривать. Кроме того, в греческом языке, на котором писал Апостол, обычно именовать скорее "жен", нежели "женщин", т. е. gunaikaV а не qhleiaV.Следовательно, если данное слово часто встречается для наименования пола и в переводе означает тоже, что "женщина" (foemina), то Апостол, говоря: gunaika, разумел пол. А в женский пол включается и дева. Но и самое речение ясно: "всякая - говорит - жена, молящаяся и пророчествующая с открытою главою, постыжает свою главу" (1 Кор. 11, 5). Что означает: "всякая жена", как не жена всякого возраста, положения и состояния? Ничего не выключает из женского пола, говоря: "всякая", как и мужчина не освобождается от не покрытия своей главы, ибо говорит также: "всякий муж" (1 Кор. 10, 4). Следовательно, как в мужеском поле , обозначаемом словом "муж", воспрещается покрываться даже юношам, так точно в женском поле, именуемом: "жена", повелевается покрываться и деве . В обоих полах одинаково младший возраст следует дисциплине старшего возраста, или (в противном случае) покрывались бы и юноши - мужчины, хотя не носили бы покрывала женщины - девы, которые прямо не упомянуты. Если иное означает "женщина" и "дева", то различались бы также: "муж" и "юноша".

"Ради ангелов" - говорит - необходимо покрываться (1 Кор. 11, 10), ибо ангелы ради дщерей человеческих отпали от Бога. Кто может утверждать, что одни только "жены", т. е. уже замужние и лишенные девства, разжигали похоть?. Разве только в том случае, когда нельзя допустить, что и девы блистают красотою и находят почитателей? Напротив, мы видим, что не одни ли девы разжигали страсти, ибо Писание называет "дщерей человеческих" (Быт. 6, 2), тогда как оно могло поименовать "жен человеческих", или - что безразлично - "женщин". И то самое, что оно говорит: "и брали себе в жены", - это оно делает потому, что берутся в жены те, которые свободны (vacant). О несвободных же оно иначе изрекало бы. А бывают свободны или вследствие вдовства, или же девства. Назвавши пол вообще "дщерями", Писание в родовое понятие включает и виды.

Равным образом, когда говорит, что сама природа давшая женам власы вместо одеяния и украшения, научает, чтобы женщины употребляли покрывало (1 Кор. 11, 14), то неужели не предписывается и девам такое же одеяние и такое же украшение головы? Если жене срамно быть обритою (1 Кор. 11, 6), то также и - деве . В ком, следовательно, усматривается одно и тоже свойство главы, от тех требуется одна и та же дисциплина главы; то же самое и в применении к тем девам, которых охраняет самый их детский возраст, ибо названа вообще "женщина". Так, наконец, поступает и Израиль. А если бы и не соблюдал он сего, то наш закон, как расширенный и восполненный, имеет право на прибавление. Следовательно, кто полагает покрывало и на дев, тот не может быть взыскиваем. Только возраст, еще не знающий своего пола, владеет преимуществом простоты. Ибо и Ева, и Адам, когда коснулось их познание, тотчас же покрыли то, что познали. Несомненно, что тем, для кого уже детство прошло, необходимо исполнять обязанности природные и нравственные, налагаемые возрастом. Ибо и по телосложению (membris), и по обязанностям, они причисляются уже к женам. Могущая быть обрученною уже не есть дева, ибо возраст уже обручил ее своему мужу, т. е. времени.

Но иная посвятила себя Богу. Уже и прическу (crinem) после этого изменяет, и во всем внешнем виде уподобляется женам. Да сохранит же она всю скромность и да представит всю целостность девы. Что ради Бога сокрыла, то пусть совершенно покроет. К вашему благу служит то, чтобы соделанное благодатью Божьею мы вверяли познанию Единого Бога, да не ожидаем награды от людей, какую награду уповаем получить от Бога. Что де лаешь откровенным пред Богом то, что покрываешь пред людьми? Неужели на площади желаешь быть стыдливее, нежели в церкви? Если есть благодать Божия и ты (ее) приял, то что хвалишься - говорит - как будто ты ее не приял (1 Кор. 4, 7)? Что унижаешь других выказыванием себя самой? Неужели своим блистанием (gloria) ты располагаешь других к добру? Но, ведь, и сама ты, если хвалишься, подвергаешься опасности потерять то, что имеешь, и других увлекаешь в ту же опасность. Легко исторгается то, что принимается по тщеславию. Носи покрывало, как дева, если ты дева, ибо иначе ты должна краснеть. Если ты дева, не желай сносить на себе многие взоры. Пусть никто не удивляется твоему виду; пусть никто не чувствует твоей прелести. Хорошо, если представляешь из себя замужнюю, покрывая свою главу. Ты не являешься обманывающею (кого-нибудь), ибо ты сочеталась Христу, Ему вверила свою плоть. Поступай сообразно учению твоего Жениха. Если обручившимся с другими Он повелевает покрываться, то тем более - своим.

Но кто-нибудь подумает, что не должно нарушать порядка (institutionem) предшественника. Да, многие принесли в жертву чужой привычке свое благоразумие и постоянство. Пусть не понуждаются носить покрывало, однако добровольно покрывающим себя не подобает воспрещать, - тем, кои не могут отвергать, что они - девы, и в уверенности, что они познаны Богом, готовы быть непознанными в народном мнении.

А о тех, которые именуются обрученными, могу, в меру своего авторитета, твердо говорить и свидетельствовать, что они должны носить покрывало с того дня, как впервые содрогнулись пред будущим мужем, - при поцелуе ли, или рукопожатии. Ибо у таких все, так сказать, обручено: и возраст - зрелостью, и плоть - годами, и дух - званием, и стыдливость - поцелуем, и надежда - ожиданием (брака), и дух - волею. Достаточным нам примером служит Ревекка (Быт. 34, 63), которая, как только показался жених, положила покрывало, познавши, что она должна быть ему обрученною.

Глава XXIII.

О коленопреклонении при молитве .

И в отношении коленопреклонения молитва претерпевает разнообразие в виду тех немногих, которые в субботу воздерживаются от согбения своих колен. Так как это отступление упорно защищается в церквах, то да подаст Господь свою благодать, чтобы или отстали от него, или следовали своему мнению, не вводя в соблазн других. Мы же - как получили по преданию - в один только день Господня воскресения должны воздерживаться не только от этого, но и от всякого рода беспокойства и службы, отлагая свои будничные дела, чтобы не дать места диаволу. Точно также поступаем и в продолжение Пятидесятницы, которую отличаем тою же торжественностью настроения. А относительно прочего (времени), кто может сомневаться, что на всяк день мы должны повергаться пред Богом, по крайней мере, при первой молитве, которою встречаем день. В посты же и "стояния" никакая молитва не может быть совершаема без коленопреклонения и прочих обрядов, выражающих смирение. Ибо не молимся только, но и просим о помилования, и воздаем Господеви Богу вашему. О временах молитвы ничего не предписано, как только молиться во всякое время и на всяком месте.

Глава XIV.

О месте молитвы.

Но как (молиться) "на всяком месте" (1 Тим. 2, 8), когда вам воспрещается молитва на площади (Мф. 6, 5)? "На всяком - говорит - месте", которое представит (тебе ) случай или необходимость. Ибо соделанное Апостолами не может быть считаемо нарушением заповеди, - когда они в темнице молились и воспевали Бога, и стражи это слышали (Деян. 16, 25 и дал.), - или соделанное Павлом, совершавшим на корабле, пред всеми, Евхаристию (Деян. 27, 35).

Глава XXV.

О времени молитвы.

Что касается времени (молитвы), то не будет излишним внешнее соблюдение даже известных часов, - тех, разумею, общеизвестных часов, кои обозначают собою промежутки дня: третий, шестой, девятый, на которые и в Писании можно находить указание, как на часы более важные (solemniores). Прежде всего, Дух Святый сошел на собранных учеников в час третий (Деян. 2, 15). Петр в тот день, когда усмотрел в некоем сосуде видение "общения", взошел на кровлю дома для молитвы в час шестой (Деян. 10, 9). Он же с Иоанном в час девятый восходил в церковь, когда хромому возвратил здоровье (Деян, 3, 1 и дал.). Хотя они (т. е. Апостолы) действовали просто (simpliciter se habeant), - без всякого намерения дать правило для исполнения, однако хорошо будет установить некоторое предупреждение (praesumptionem), которое и увещание к молитве скрепляет, и по временам, как некий закон (для воли), исторгает нас от буднишних дел для выполнения этой обязанности, - именно, чтобы мы молились ежедневно не менее трех раз, как поклоняющиеся Отцу, и Сыну, и Святому Духу, - что, как читаем, было соблюдаемо и Даниилом, сообразно, конечно, обычаям Израиля. Выключаются, понятно, обычные молитвы, которые, без особенного наставления, нам нужно творить при наступлении дня и ночи. Но верующим подобает и пищу принимать, и омовение совершать не прежде, как будет предпослана молитва. Ибо сначала освежение и питание духа, а не плоти, и прежде - небесное, а не земное.

Глава XXVI.

О христианском напутствии.

Брата, пришедшего в твой дом, не отпусти без молитвы ("ты видел" - говорит - "брата, видел Господа твоего"),-в особенности пришельца, который может быть ангелом (ср. Евр. 13, 1-2). Но и сам, будучи принимаем братьями, не предпочитайте телесного освежения духовному освежению. Ибо тотчас же будет судиться твоя вера. И как скажешь, согласно заповеданному: "мир дому сему" (Мф. 10, 12), если находящимся в доме не воздаешь взаимного мира?

Глава XXVII.

Об употреблении при молитве псалмов и Аллилуйя.

Более усердные в молении имеют обычай присоединять к молитвам: Аллилуйя, и псалмы таким образом, чтобы заключительными словами их могли ответствовать (ему) присутствующие. Бесспорно, прекрасным установлением является все то, что служит к хвалению и прославлению Бога, - чтобы привести Ему молитву совершенную, как самую лучшую жертву.

Глава XXVIII.

О жертве духовной.

Это именно есть та духовная жертва, которая упразднила прежние жертвоприношения. "Что Мне - говорит - множество жертв ваших? Исполнен всесожжений оных; и тука агнцев, и крови волов и козлов не желаю. Ибо кто требовал этого из рук ваших" (Ис. 1, 11-12)? Чего, следовательно, желал бы Бог, тому именно научает Евангелие. "Настанет" - говорит - "час, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине" (Ин. 4, 23). "Ибо Бог Дух есть" (2 Кор. 3, 17), и следовательно подобных поклонников Он ищет. Мы - истинные поклонники и истинные жрецы, которые, молясь духом, в духе приносим молитву Богу, как подобающую и приятную Ему жертву, коей Он ищет и которую Он для Себя предвидел. Эту жертву, от всего сердца посвященную, верою упитанную, истиною очищенную, невинностью безскверную, непорочностью чистую, любовью увенчанную, со многими добрыми делами, - эту жертву, среди псалмов и гимнов, мы должны возносить на алтарь Божий, и все нам будет даровано от Бога.

Глава XXIX.

.

О силе и действенности молитвы. Заключение.

Ибо что отвергнет Бог в молитве, исходящей от духа и истины, - Он, Который ищет такой молитвы? Мы читаем, и слышим, и верим столь многим свидетельствам действенности после дней. Молитва ветхозаветная избавляла и от огня, и от зверей, и от голода, и однако она получила (свою) форму не от Христа. Насколько же действеннее молитва христиан! Она не поставляет ангела, низводящего росу среди пламени, она не заграждает уст львов, она не приносит голодным полуденный хлеб, назначенный работающим в поле , она не устраняет ниспосланною (нам) благодатью чувства страдания, но она научает терпению страждущих, терпящих, скорбящих; она умножает благодать дарованием добродетели, так что вера знает, что она получает от Бога, уразумевая и то, что она терпит за имя Божие.

Молитва некогда испрашивала наказания, обращала в бегство полки врагов, удерживала благодетельный дождь. Ныне же молитва праведная отвращает всякий гнев Божий, печется о врагах и молится за гонящих (нас). Что удивительного, если она в силах источать воды небесные, как могла и огонь низвести? Одна только молитва преклоняет Бога. Но Христос желал чтобы она не творила какого-нибудь зла. Он сообщил ей всю силу производить добро. Отсюда молитва не знает ничего другого, как души грешников обращать от пути смерти, слабых - восстановлять, больных - исцелять, от демонов - освобождать, запоры темницы - разверзать, узы невинных - разрешать. Она же очищает грехи, отстраняет искушения, прекращает гонения, утешает малодушных, радует великодушных, путеводит странствующих, утишает волны, разбойников лишает чувств, питает нищих, руководит богатыми, возводит павших, поддерживает падающих и дает крепость стоящим. Молитва - оплот веры, оружие и наши стрелы против подстерегающего нас со всех сторон врага. Итак, да не ходим никогда невооруженными! Днем да помним о "стоянии", а ночью - о бодрствовании. С оружием веры да сохраним знамя нашего Началовождя; будем ожидать трубы ангельской! Ибо молятся и все ангелы. Взывает вся тварь, взывают четвероногие и звери и преклоняют коле на, и, выходя из своих стойл и логовищ, не напрасно смотрят вверх к небу, издавая по своему глас. Да и птицы, поднявшись с гнезда, устремляются к небу, и распростирают, вместо рук, крылья, на подобие креста, и издают звук, который кажется молитвою. Но что распространяться об обязанности молиться? И Сам Господь молился, Которому да будет слава и сила, во веки веков.


ПОСЛАНИЕ К МУЧЕНИКАМ

Источник: Творения Тертуллиана, христианского писателя в конце второго и в начале третьего века. 2-е изд.: СПБ: Издание Кораблева и Сирякова, 1849. с. 193-201.

Перевод: Е. Карнеева

OCR: Одесская богословская семинария

I.

Достойные исповедники Иисуса Христа, предназначенные на мучение! В то время, как Церковь, общая наша матерь и владычица, занимается доставлением вам пищи, в которой имеете вы нужду для поддержания тела своего, в то время, как братья ваши посещают вас в темнице для принесения вам части плода от посильных своих трудов, позвольте, чтоб я с другой стороны споспешествовал вам, чем могу, к облегчению вашей души; ибо вам известно, что человек напрасно питает плоть свою, когда нет пищи духу его, и если он печется о телесных немощах, то тем паче должен заботиться о болезнях душевных, которые гораздо опаснее телесных. Но кто я, чтобы сметь мне давать вам поучения! Припомните однако ж, что гладиаторы иногда возбуждаются к мужеству не только начальниками и руководителями своими, но и посторонними нисколько неискусными людьми: народ издали их ободряет, и каков он ни есть, но часто голос его бывает действительнее, нежели голос знатоков искусства.

Итак прежде всего подумайте о том, чтобы не оскорбить Духа Святого Божия (Еф. 4,30), сопровождавшего вас в темницу, в которую не были бы вы и заключены, если бы Он не вошел туда вместе с вами. Поступайте так, чтоб Он с вами всегда пребывал, и чтоб из сего печального места привел Он вас во славу Божию. Я знаю, что темница бывает часто крепостью диавола, в которую ввергаются обыкновенно рабы его; но вы, священные атлеты, вошли в нее единственно для того, чтобы восторжествовать над сим гордым врагом в самой его крепости, хотя вы терзали его уже и в других местах. Да не похвалится он тем, что вы у него в когтях, что он изнурит вас голодом, скукою, взаимными несогласиями; да убежит он от вас, да сокроется в глубоких и срамных пещерах, и да пресмыкается там, как ядовитая змея, изгнанная посредством волхвования. Да не будет он столько счастлив, чтобы сражаться с вами и победить вас у себя дома: да обрящет вас во всякое время готовыми и вооруженными доспехами любви. Мир ваш составляет жестокую для него войну: мир столь вожделенный и драгоценный, что многие верующие обыкли приходить в темницы ваши молить вас об испрошении им мира сего для вступления в общение церкви. Вам надобно сохранить между собою любовь сию и мир сей, дабы могли вы сообщать их другим.

Сердечно желаю, чтобы всякого рода другие заботы ума сопровождали вас только до темничных дверей, равно как чтоб и родственники ваши не провождали вас далее. Тут разлучились вы с миром: не жалейте, что с ним распрощались. Зная, что мир сам по себе есть истинная темница, вы уразумеете, что вы как бы вышли из темницы своей, а не вошли в нее. Действительно: темна ли темница ваша? Мир еще более покрыт густым мраком, ослепляющим ум. Находитесь ли вы в оковах? Мир носит тягчайшие цени, изнуряющие душу. Заразительно ли жилище ваше? Мир преисполнен вредных испарений, несравненно несноснейших: это соблазны и распутства сладострастия. Сравнены ли вы с преступниками? Мир заключает в себе гораздо более виновных, я хочу сказать, весь род человеческий. Зависит ли жизнь ваша от проконсула, угрожающего вам своим приговором? Мир должен одержим быть большим страхом во ожидании страшного суда Божия.

II.

Согласитесь же, знаменитые исповедники, что вы перешли только из темницы в убежище. Признаюсь, что жилище ваше мрачно; но само вы свет живой. Вы связаны путами; но вы свободны в Боге. Вы дышите заразительным воздухом; но пред Богом вы источаете благоухания. Вы ожидаете приговора судии; но придет время, когда вы судить будете самых судей ваших. Да предаются печали другие люди, воздыхающие об услаждениях века сего. Христианин отрекся от мира сего, прежде нежели вышел из него; но в темнице должен он отречься и от того, что только может усладить горечь ее. В каком бы месте мира сего вы ни находились, до того дела нет: вы уже оставили мир; и если вы лишились чрез то какого удовольствия в жизни: то какой выгодный сделали вы торг, променяв малое на великое? Но не станем теперь говорить о наградах, обещанных Богом мученикам.

Продлим сравнение жилища мира с жилищем темницы, и посмотрим, выигрывает ли душа в нем последнем более, нежели сколько тело может потерять в нем. Скажем лучше еще: тело тут ничего не теряет: оно находит все нужное посредством попечения церкви и любви верующих, между тем как душа обретает всякую помощь, потребную для поддержания веры. Тут по крайней мере не видите вы идолов ложных богов, не встречаете их изображений, не обязаны присутствовать на празднествах язычников, не заражаетесь святотатственными испарениями, не оглушаетесь безумными восклицаниями театра и цирка, не бываете свидетелями бешеной жестокости гладиатора и срамных телодвижений комедианта. Глаза ваши не обращаются на сии проклятые места, посвященные распутству: вы в безопасности от соблазнов, искушений, дурных помыслов, и от самого даже гонения. Темница дает средства христианину находить в ней те же выгоды, какие пророки находили некогда в пустыне. Иисус Христос нередко искал уединения, чтоб иметь более свободы молиться и убегать от забот века сего. Он явил ученикам и самую славу Свою также в уединенном месте (Мф. 12).

Перестанем же именовать темницею то место, где вы находитесь. Назовем его лучше убежищем. Хотя в нем тело ваше и заключено; но душа всегда свободна. Вы можете простираться там духом своим так далеко, как пожелаете, представляя себе не мрачные ходы или длинные портики, но надежный путь, ведущий прямо к Богу. Вы всегда будете находиться вне темницы, как скоро таким образом станете проходить сей божественный путь. Тело не чувствует тягости оков своих, когда душа обретается на небесах: она уносит с собою всего человека, и переносит его туда, куда захочет. Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше (Мат. 6,21). Потщимся же поступать так, чтобы сердце наше всегда находилось там, где мы желаем обрести истинное благо.

III.

Пускай однако ж темница и беспокойна будет для христиан. Но разве мы не вербованы в воинство Иисуса Христа, с тех пор как крещение к тому нас удостоило? Воин же не должен ожидать, чтобы война производилась на полях, исполненных приятностей. Чтобы вступить в сражение, ему надобно не с мягкой и покойной постели вставать, но выходить из лагеря, где жесткость земли, суровость воздуха и грубость пищи приучили уже тело его к трудам. Во время даже мира, воины занимаются военными экзерцициями. Они ходят не иначе, как покрытые оружием; бегают, показывая вид, что атакуют неприятеля; производят окопы; делают приступы; покрываются потом и пылью при сих занятиях, чтобы приучить тело к усталости, и одушевиться мужеством. Они легко переходят из тени на солнце, из хорошего времени на дождливое, из тишины на шум, из шума на тревогу: сбрасывают с себя тунику, чтобы надеть латы. Таким образом, знаменитые служительницы Иисуса Христа (я обращаю речь и к вам), как бы жестоки ни казались вам неудобства темницы, но вы должны считать их для себя как бы упражнением для испытания сил тела и души вашей.

Какое счастливое сражение предстоит вам выдержать! Бог будет вашим воздаятелем, а Дух Святый руководителем. Вашими лаврами будет венец бессмертный, вашею ценою будет счастье удостоиться быть согражданками Ангелов на небесах, прославленными во все века. Для того-то Иисус Христос, божественный ваш Учитель, и привел вас на путь сей, помазавши вас прежде Духом Своим, и проведя перед днем сражения чрез сии трудности для большого подкрепления мужества вашего. Так приучаются часто атлеты к строжайшей дисциплине, дабы тела их восприяли новые силы. Их заставляют соблюдать воздержание; им запрещают употреблять нежное мясо и сладкое вино; их тревожат, утомляют, мучат. Чем более они укрепляются от сих испытаний, тем они бывают увереннее в победе. Для получения венца тленного, как говорит Апостол (1 Кор. 9,25). Мы же, христиане, ожидая венца нетленного, должны почитать темницу за такое место ристания, откуда надобно нам устремляться в бег и являть знаки своего мужества, чтобы со славою предстать суду Божию. Вообще добродетель поддерживается трудом, а негою расслабляется.

IV.

Господь поучает нас, что дух бодр, плоть же немощна (Мф. 26,41). Тут не надобно нам обольщать себя. Плоть немощна, говорит Сам Бог. Объявляя же, что дух бодр, Он дает нам знать, кто кому должен покоряться. Плоть должна повиноваться духу, слабейшая сильнейшему, дабы укрепиться. Пусть дух и тело поддерживают себя взаимно для своего спасения, пусть с одинокою неустрашимостью взирают не только на неудобства темницы, но и на жестокость сражения. Плоть конечно будет страшиться острия меча, поношения креста, свирепства диких зверей, несносной муки от огня, и всего того, что варварство палача может придумать ужаснейшего в казнях; но дух да поспешит к ней на помощь, и да воодушевит ее тем, что все сии вещи, как бы они ни казались жестокими, были терпеливо переносимы и даже желаемы людьми, имевшими в виду одну только честь и тщеславие. Таковы были не только мужчины, но и жены, которым вы, любезные сестры мои во Христе, не должны уступать в мужестве. Я много бы распространился, если бы стал в подробности исчислять людей, которые, следуя чувствам мнимого великодушия, подвергали себя добровольно смерти. Муций сжигает руку свою на жертвеннике, чтобы заставить о себе говорить. Регуль, римский вождь, бывши взят в плен Карфагенцами, чтобы только не нарушить прав своего отечества, предпочитает лучше быть запертым в некоторый род ящика, в котором многократно пронзается острием меча, и терпит столько смертей, сколько получает ран. Философ (Гераклит) бросается дерзновенно в огонь. Другой философ (Эмпедокль) ввергается в жерло горы Этны. Недавно некто Перегрин кончил дни свои на пылающем костре. Но не одни философы, женщины также оказывали презрение к мечу и огню. Лукреция для поправления поруганной чести своей пронзает себя мечем насквозь в присутствии своих родственников. Дидона, принуждаемая против воли вступить во второй брак по смерти любезного своего супруга, кладет себя во гроб на костре. Жена Аздрубалова, видя мужа своего во власти Сципиона и весь Карфаген в огне, решается с детьми своими предаться пламени, пожирающему отечество ее, дабы избежать стыда, угрожающего Аздрубалу просить пощады от врага его. Пол сей, как ни слаб, иногда издевался над свирепством таких животных, которые ужаснее медведя и льва. Знаменитая Клеопатра согласилась лучше умереть от уязвления аспида, нежели подвергнуться власти Августа. Вы можете сказать, если угодно, что страх смерти делает менее впечатления, нежели страх мучений. Но разве не известно вам, с какою неустрашимостью поступила одна Афинянка, обвиненная в знании сделанного втайне заговора? Тщетно подвергали ее самым жестоким наказаниям: она не только не открыла заговорщиков, но откусивши зубами язык, выплюнула его в глаза своему судии, как бы хотела сказать, что сколько бы он ее ни мучил, но не заставит ее говорить. Вы знаете также, какие бичевания происходят и ныне у Лакедемонян: это как бы жертва, на которую обрекаются у них молодые люди. Они бичуют себя до крови в присутствии всех своих родных, которые поощряют и увещевают их терпеть мужественно до конца. Они вменяют себе в славу скорее умереть от мучений, нежели не перенести их. Если же тщеславие придает столько силы и мужества, что люди делаются способными презирать меч, огонь, кресты, казни, свирепство зверей: то нам нельзя не сознаться, что наши страдания довольно еще легки, когда мы сравним с ними славу о награду, обещанную нам за них на небесах. Увы! Мы так много подвизаемся за фальшивое золото: что же делать нам должно для приобретения золота истинного? Кто откажется дать за настоящую вещь столько, сколько другие платят за призрак?

V.

Прихожу в молчании побуждения к мирской славе. Люди, одержимые страстью или какою-то болезнью ума, считают ныне за игрушку всякого рода жестокости и бешенства, в которых упражняются. Сколько тунеядцев берутся из тщеславия за ремесло гладиатора? Желание прославиться заставляет их выходить против свирепых зверей, и они воображают, что от того приобретут столько же отличных знаков красоты, сколько получат угрызение и ран на лице. Другие обязываются пробежать довольно длинное пространство, имея на теле горящую сорочку. Иные наконец проходят с важностью сквозь тучу ременных ударов, наносимых на плеча их безостановочно. Не вотще, почтенные исповедники, Бог попускает в мире такие примеры мнимого великодушия: они должны поощрять нас в нынешнем, и приводить в смятение в будущем веке. Горе нам, если любовь к истине не заставит нас терпеть более для нашего спасения, нежели сколько тщеславие заставляет других терпеть для их погибели!

VI.

Но оставим в стороне сии чудеса постоянства, производимые одним честолюбием. Взглянем лучше на печальное состояние нашей природы дабы посредством вещей, обыкновенно случающихся вопреки ожидания нашего, воодушевиться нам выдержать сражение, в которое может быть вскоре должны мы будем вступить. Да и в самом деле сколько живых иногда сгорает во время пожара? Сколько растерзано людей дикими зверьми в лесах и в других местах? Сколько умерщвлено разбойниками, сколько повешено на кресте неприятелем после множества претерпленных оскорблений, мучений и терзаний? Сколько ежедневно видим мы людей, которые из любви к человеку охотно переносят то, что мы затрудняемся переносить из любви к Богу? Настоящее время служит тому торжественным свидетельством. Сколько особ, и особ знатнейшего рода, погибает такою смертью, какой не должны бы они подвергаться ни по своей знаменитости, ни по своему достоинству, ни по своему возрасту, ни по преимуществам тела своего? И все сие претерпевают они для человека. Он казнит их, если примут они сторону его противников; если же пристанут к нему, то противники его предают их гибели.


ПОСЛАНИЕ К ЖЕНЕ

Источник: Творения Тертуллиана, христианского писателя в конце второго и в начале третьего века. 2-е изд.: СПБ: Издание Кораблева и Сирякова, 1849. с. 202-224.

Перевод: Е. Карнеева

OCR: Одесская богословская семинария

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I.

Любезная подруга моя в служении Господу! Я призвал полезным помыслить о том, что ты должна делать в случае, если оставлю я мир сей прежде тебя. Завещаю тебе советы мои, и приглашаю тебя им последовать. Мы всегда довольно занимаемся временными нашими благами, и не пропускаем делать завещаний об отказе их в пользу тех, кого любим. Не лучше ли позаботиться нам об устройстве духовного благосостояния нашего потомства, и преподать ему сверх добрых примеров добрые советы для приобретения наследия царствия небесного? Сердечно желая, чтобы ты воспользовалась моим увещаниями, молю о том Бога моего, Которому да будет честь, слава и поклонение во веки веков.

Я начинаю с того, что предлагаю тебе по мере возможности твоей не вступать во второй брак. Не думай, чтобы совет сей происходил от моего эгоизма. Мне от того иной выгоды нет, как только упрочить собственное твое счастье, потому что воскресение не дает нам права ожидать в будущем веке вторичного соединения супругов, которые ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают, как Ангелы Божии на небесах (Мф. 22,30), как то Сам Господь засвидетельствовал, ответствуя саддукеям на вопрос их: кому принадлежать будет жена, бывшая в замужестве за семью братьями? В день судный ни один из сих мужей не оскорбится тем, ни один не упрекнет ее за то. А потому не полагай, чтобы советовал я тебе остаться вдовою из желания сохранить для себя тело твое в непорочности. Никакое постыдное удовольствие не возродится тогда для нас: не такое суетное блаженство обещал Господь служителям Своим. Я только хочу показать, что советы мои не могут не быть полезны как тебе, так и другим женам в подобных обстоятельствах.

II.

Мы весьма далеки от того, чтоб осуждать союз мужа и жены, союз, благословенный Богом и необходимый для сохранения рода человеческого и для населения мира во времени, лишь бы только союз сей освящаем был единожды. Адам был одним мужем Евы, и Ева была одною женою Адама, потому что Бог одну ее извлек из ребра его. Знаю, что патриархи имели по несколько жен, имели также и наложниц. Но хотя синагога и была парообразованием нашей церкви; однако ж много вещей заключалось в ней повеленных, или, по крайней мере, позволенных таких, которые долженствовали быть отменены новым законом. Новый закон был ожидаем потому именно, что старый был не совершен. Слово Божие должно было прийти, чтоб облечь нас в духовное обрезание. Таким образом, попущения и самые пропуски первого откровения показывали, что надлежало усовершить закон, и сие исполнено Господом нашим в Евангелии и Апостолом Его в посланиях, где отменено все излишнее и объяснено все запутанное.

III.

Если я говорю о свободе древних времен и о последовавшем за тем исправлении: то из сего не должно заключать, якобы Христос пришел для того, чтобы разлучить супругов и разрушить брачный союз, как будто бы со времени Его пришествия всякое супружество было беззаконно. Утверждать сие могут только еретики, которые между прочими заблуждениями полагают, что надобно разлучать совокупившихся в плоть единую, и чрез то восстают против Того кто извлекши из мужа вещество для создания жены, вселил в того и в другую желание соединиться браком. Нигде не читаем мы, чтобы брак был запрещен, потому что он сам по себе есть благо. Апостол научает нас только тому, что может быть лучше брака. Позволяя его, он предпочитает ему воздержание. Он позволяет брак по причине ухищрений искусителя; но предпочитает холостую жизнь, как состояние чистейшее. Рассматривая его доводы, мы видим, что позволение жениться основывается собственно на необходимости. А как необходимость уменьшает цену того, что узаконяется, то и сказано: лучше жениться, нежели разжигаться Кор. 7,9). Спрашивается: подлинно ли хороша та вещь, которая предлагается потому только, что она предпочитается гораздо худшей вещи? Если лучше жениться, то это потому только, что разжигаться хуже. Во сколько крат было бы лучше и не жениться и не разжигаться? Во время гонения лучше воспользоваться позволением Христовым бежать из города в город (Мф. 10,23), нежели допустить взять себя и мучить, дабы потом отречься может быть от веры среди казней. Но бегство хорошо только в сравнении с отступничеством. Отрицающиеся от веры теряют достоинство, приобретенное ими при исповедании ее. Я могу даже сказать, что позволенное само по себе не хорошо, потому что позволение наводит сомнение на счет качества действия. Позволение не дается на вещь, очевидно хорошую. Много таких вещей, которых не должно искать потому, что они не запрещены, особливо когда они некоторым образом осуждаются чрез предпочтение им других вещей. Предпочитать холостую жизнь значит почти тоже, что порицать брак. Не говори, чтоб действие было хорошо потому только, что не дурно, ни чтоб оно не было дурно, когда само по себе не вредно. Истинное добро, предпочитаемое всему сему, не только невредно, но и полезно. Мы должны положительно полезное предпочитать всему тому, что не имеет другого достоинства, кроме того только, что бывает невредно: первое выводит тебя на сражение, а последнее доставит тебе может быть покой, но не победу. Забудем последние слова Апостола, и станем помнить только первые, если хотим лучшего. Если он и не вменяет их нам в обязанность, то по крайне мере показывает вид того, говоря: Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене (1 Кор. 7,32 и 33). Нигде не говорит он о браке без прибавления, что он желал бы, чтобы все были как он, оставаясь в холостом состоянии. Счастлив тот, кто последует его примеру!

IV.

Мы читаем в Евангелии, что плоть немощна, и покоряемся своим желаниям; но там же сказано, что дух бодр, То и другое заключается в одной фразе: дух бодр, плоть же немощна, говорит Спаситель (Мф. 26

,41). Плоть земляная и материальная; а дух имеет происхождение небесное. Зачем стараемся мы себя извинить, защищаясь тем, что в нас есть слабого, вместо того, чтоб опираться на то, что в нас есть крепкого? Зачем же заставляем мы земляную свою часть покоряться небесной? Если дух бодр, а бодр он потому, что происхождения благороднейшего: то вина бывает наша, когда мы увлекаемся плотью, слабейшею своею частью, долженствующею не властвовать, а покоряться. Две главные человеческие слабости делают брак необходимым для тех, кто еще не женат: первая, самая увлекательная, похоть плоти, а потом похоть мира. Похоть плоти ведет тяжбу за нужды природы; ищет жатвы славы; питается своим позором; предполагает, что муж надобен для жены, дабы ей покровительствовать, утешать ее и ограждать от всяких неприятностей. Когда ты услышишь от кого подобные доводы: то приведи ему в пример наших сестер, которые, уневестившись Господу, поставляют девство свое превыше сих доводов и святость превыше брака. Они сделали выбор свой, стали супругами и дщерями Бога своего; живут и беседуют с Ним; не оставляют Его ни днем ни ночью; принесши Ему в приданое молитвы свои, они ожидают от Него в брачный подарок благодати и милостей, которых всегда и удостаиваются. Они избрали благую часть, и, отказавшись от замужества на земле, считаются уже в семействе ангелов. Да поселит в тебя пример сей соревнование, и да укрепит тебя в воздержании; да поглотится всякая плотская похоть в любви божественной: за сии временные и преходящие пожелания ты получишь вознаграждение небесное, бесконечное. С другой стороны, похоть мира сего имеет источником своим суетную славу, сребролюбие, честолюбие, житейские недостатки: вот что, по-видимому, часто делает брак необходимым. Отлагают в сторону вещи небесные, хотят быть госпожами чужого дома, наслаждаться богатствами мужа, пользоваться превосходством своим, чтобы привлекать к себе уважение не по собственным заслугам. Да будут все сии мысли далеки от верующих! Они не должны пектись о своей будущности, разве когда к несчастию не доверяют обетам провидения Божия, которое одевает лилии полевые, питает птиц небесных, не велит заботиться, потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. (Мф. 6

,26-34). Правда, что Бог не дает им ни тяжелых золотых ожерельев, ни пышных и беспокойных одежд, ни Гальских рабов, ни Германских носильщиков, ни всего того, что вселяет в девиц такую охоту выходить замуж; но Он доставляет им все нужное, а этого и довольно для благоприличия и умеренности. Подумай основательно о том, что ты ни в чем не будешь иметь нужды, когда покоришься Господу, или лучше сказать ты всем будешь обладать, обладая Им. Вспомни о небесных Его милостях, и тебе покажется презрительным все земное. Вдова, покоряющаяся воле Божией, ни в чем не имеет надобности, кроме постоянства пребывать с Богом неразлучно.

Есть люди, которые женятся для потомства, и побуждаются к тому желанием иметь детей, желанием иногда весьма горьким. Мысль сия равномерно должна далека быть от христианина. Зачем желать иметь детей, когда имея их, хотим мы, чтоб они скоро оставили злочестивый век сей для получения царствия небесного, подобно как Апостол сам для себя того желал? Нужны ли дети для служителей Божиих, как будто бы недовольно было для них бдеть о собственном спасении? Они ищут такого бремени, которым тяготятся сами язычники, и которого тем более должны бояться, что оно подвергает опасность самую веру. Для чего Господь сказал: Горе же беременным и питающим сосцами в те дни (Мф. 24,19)? Не для того ли, что в день судный дети будут нам, может быть, в великую тягость, которую должно приписать браку? Вдовы гораздо скорее откликнутся на зов трубы ангельской. В мире сем ничто не мешает им подвергаться жестокости гонения: они не беспокоятся о дитяти, которое еще движется в утробе, или которое колышется на их руках. Таким образом, кто женится для плоти, для мира или для потомства, тот, во всяком случае, ясно видит, что ни одно из сих побуждений не может приличествовать христианину: по крайне мере довольно один раз впасть в одно из сих искушений. Христиане женятся ныне каждый день, и впредь будут жениться, как вдруг наступит великий день, которых застигнет их, как застигнуты были Содом и Гоморра. Вероятно, жители сих богомерзких городов занимались тогда не одною женитьбою и торговлею. Хотя же Писание и говорит: ели, пили, покупали, продавали, садили, строили (Лк. 17,28); но оно именует тут только два главные порока века сего, отвращающие наиболее служителей Божиих от их обязанностей: именует похоть и сребролюбие. Общее ослепление и развращение их было причиною их гибели. Что же последует, когда мы, христиане, станем предаваться страстям, которым Господь гнушается? Время уже коротко, сказано (1 Кор. 7,29). Остается женатым быть, как не имеющим жен (там же).

V.

Когда женатые люди должны быть как бы не имеющие жен: то тем паче холостые не должны искать супружества. Вдова, лишившись мужа, равным образом должна пещись только о том, как бы умерить свои страсти, и не вступать во второй брак: чего держатся и жены язычников, когда потеряют любимого ими мужа. Если нам кажется что-либо трудным: то всегда надобно смотреть на того, кто делает еще труднейшие вещи. Сколько людей после крещения посвятили плоть свою целомудрию? Сколько христиан развелись между собою телом с общего согласия? Сколько сих добровольных скопцов осудили себя на воздержание и без развода? Не легче ли бывает воздержание, когда смерть разрешает брак? Я, по крайне мере думаю, что гораздо труднее отказаться от прав существующей связи, нежели утешиться по смерти того, кто уже не существует. Станем ли мы считать тяжким и трудным воздержание христианской жены в то время, как самые язычники посвящают сатане свое вдовство и девство? В Риме жены, хранящие беспрерывный огонь на жертвеннике Весты, обязаны оставаться девственницами под опасением жесточайшей смертной казни. В Эгии мечется жребий для посвящения девственницы Юноне. В Дельфах безумная Пифонская прорицательница не знает брака. В Африке, посвящаемые Церере вдовы, становятся вдовами странным образом: они оставляют ложе живых своих мужей, и кладут на место свое других жен, а сами не только воздерживаются от плотского союза, но не позволяют себе даже обнимать и целовать собственных детей; потом, доколе служат Церере, остаются в сем состоянии притворного вдовства, не имея никаких утешений, доставляемых нам святою нашею религиею. Вот что учредил диавол, и он находит людей, ему повинующихся. Ему хотелось бы привлечь к себе же и служителей Божиих под тем предлогом, что слуги его способны к величайшим жертвам. Он умеет губить людей и самыми их добродетелями. Для него все равно убивать души посредством ли похоти или посредством воздержания.

VI.

Господь научает нас, что воздержание есть средство получить вечное спасение, есть свидетельство веры и наилучшее приготовление нашей плоти к тому дню, когда она должна будет облечься в нетление для исполнения последней воли Божией. Рассуди также, любезный друг, что никто не может оставить мира сего, если то Богу не угодно: даже лист с дерева не падет без Его дозволения. Надобно непременно, чтобы кто произвел нас на свет, тот и извел нас из него. Итак если я умру прежде тебя по воле Божией: то не иной кто, как Бог разрушит брак твой. Зачем же тебе восстановлять то, что Бог разрушил? Зачем отказываться тебе от дарованной тебе свободы, чтобы наложить на себя новые оковы! Сказано: Соединен ли ты с женой? не ищи развода. Остался ли без жены? не ищи жены (1Кор. 7,27). Но если ты выйдешь замуж в другой раз, полагая, что это не грех: то будешь иметь и скорбь плоти. О, как надобно нам любить воздержание? Воспользуемся же представившимся нам случаем сохранить его, и поищем во вдовстве той чистоты, до которой мы не могли достигнуть во время брака; поспешим употребить во благо счастливое происшествие, освобождающее нас от печальных обязанностей, которые нужда на нас возлагала, Можно судить, какой вред второй брак приносит святости, когда мы обратим внимание на устав церкви и на постановления Апостолов, которые избирали в Епископы только мужа одной жены (1 Тим. 3,2), и допускали к священнослужению только бывших женою одного мужа вдовиц (и Тим. 5,9), дабы жертвенник Божий пребывал всегда чист и безгрешен. Сами язычники, движимые ревностью диавола, прославляют святость вдовства. В Риме запрещено распорядителю жертв, главному жрецу или первосвященнику, жениться два раза. Надобно, чтобы воздержание было весьма благоприятно Богу, потому что и самый враг Его пристрастен к нему лицемерно, не из похвального впрочем побуждения, но из одной злобы, дабы производить сверхъестественную смесь того, что приятно Богу, с тем, что Ему неприятно.

VII.

Господь Бог устами одного из пророков Своих произнес следующее слово, показывающее, сколь много Он уважает вдовство: защищайте сироту, вступайтесь за вдову. Тогда придите - и рассудим, говорит Господь (Ис. 1,17-18). Стало быть Бог принял под Свое покровительство сии два беспомощные состояния, которые тем дороже для божественного Его милосердия, чем более презираются от людей. Ты видишь, что Он считает как бы равным Себе человека, имеющего попечение о вдовице: вот как Он дорожит тою, которой объявил Себя ревностным защитником. Я думаю даже, что девственницы ее столько благоприятны Ему, хотя и предоставлено им видеть вблизи Господа, когда чистота их бывает ненарушима и святость неукоризненна. Это происходит от того, что состояние вдовы есть самое трудное, потому что легко не желать того, что неизвестно; а, следовательно, легко и обойтись без того, чего кто не желает. Воздержание вдовы имеет более заслуги, потому что она знает, чего лишается. Девственница счастливее, но вдова едва ли не достойнее: первая никогда не совращалась с пути, а другая вновь на него вступает: та венчается благодатью, а сия мужеством и доблестью. Есть небесные милости, исходящие от благости Божией; есть и другие милости, заслуживаемые отчасти собственными нашими усилиями. Бог распределяет милости Свои по Своей воле. Человек, получающий некоторые из них делами своими, обязан тем собственной ревности. Старайся приобрести сперва воздержание, потом скромность, как подпору целомудрия, и, наконец, умеренность и трезвость, которые научат тебя пренебрегать мнимыми нуждами мира сего. Ищи общения с Богом, и помни слово, освященное изречением Апостола: худые сообщества развращают добрые нравы (1 Кор. 15,33).

VIII.

Жены ленивые, болтливые, пьянствующие, кокетствующие, составляют дурное общество, которое противится состоянию вдовства. Легкомысленные языки их произносят слова, вредящие целомудрию; леность враждует против достоинства; суета приводит к распутству; пьянство есть мать всех пороков. Ни одна из женщин сего рода не одобрит единобрачия, потому что они из чрева своего сотворили себе бога. Вот что, возлюбленная моя подруга в Боге, имел я в виду предложить тебе. Я говорил от избытка сердца, руководствуясь наставлениями Апостола. Если придется мне умереть: то я желал бы, чтобы ты обрела утешение в чтении сих последних моих советов.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I.

В первой части послания моего, любезная моя подруга в служении Богу, я старался объяснить, что приличествует делать святой жене, когда брак ее разрушится. Теперь намерен я рассуждать о том же предмете в отношении к человеческому непостоянству. Примером тому служат те жены, которые сделавшись свободными по причине развода со своими мужьями или после смерти их, не только не пользуются представившимся им случаем остаться в безбрачии, но до того забывают закон Божий, что и замуж не выходят в Господе. Дух мой находится в смятении, и я боюсь, чтобы при всех данных тебе моих советах остаться вдовою, не показалось тебе, что опять наклоняю тебя вступить на скользкий путь второго брака. Если ты умна: то конечно последуешь таковым моим советам, потому что они лучше всего. Но это трудно, и ты можешь встретить многие к тому препятствия; а как увещания мои теперь будут окончательные: то я решился озаботиться, чтобы предупредить на сей счет все возможные случаи. Чем труднее и достохвальнее воздержание вдовы, тем извинительнее падение ее: мы охотно прощаем нарушение трудных обязанностей. Но как всегда бывает, легко выйти замуж в Господе: то в таком случае вдова виновата, когда не делает того, а предается невоздержанию. Апостол советует вдовам не переменять своего состояния, говоря: Ибо желаю, чтобы все люди были, как и я (1 Кор. 7,7). Но в отношении к тому, чтобы выходить замуж о Господе, он уже не советует, а повелевает, прибавляя единственно: только в Господе. Когда мы не следуем его совету, мы только подвергаемся опасности, потому что легче пренебречь совет, нежели повеление, так как совет зависит от нашего согласия: но когда он говорит во имя дарованной ему власти: то мы уже ослушиваться не должны. В первом случае мы правда употребляем во зло свою свободу; но во втором оказываем явное ослушание.

II.

Видя, что некоторые христианки вступают в брак с язычниками вне церкви, и вспоминая, что тоже происходило несколько раз и прежде нас, я не могу не удивляться собственной их дерзости и превратному уму их советников, которые не открыли им, сколь противно поведение их духу священного Писания. Они, по моему мнению, вероятно ослепляются 7-ю главою Первого послания к Коринфянам, где сказано: если какой брат имеет жену неверующую, и она согласна жить с ним, то он не должен оставлять ее; и жена, которая имеет мужа неверующего, и он согласен жить с нею, не должна оставлять его. Ибо неверующий муж освящается женою верующею, и жена неверующая освящается мужем верующим. Иначе дети ваши были бы нечисты, а теперь святы (12-15). Сие увещание весьма неправильно понимается безбрачными людьми, если они думают, что оно может служить им поводом к вступлению в супружество с неверными. Очевидно, что текст сей относится к тем, которых благодать Божия застала уже в союзе с неверными, как-то доказывают и самые слова: если какой брат имеет. Апостол не говорит тут брать жену неверную: он только упоминает, что кто из недавно обращенных уже женат, тот должен оставаться с женою, дабы новообращенные не подумали, что они обязаны расстаться с женами, которые некоторым образом сделались для них чуждыми по верованию. Для сего он выставляет и предлог своему поучению, присовокупляя: к миру призвал нас Господь. Почему ты знаешь, жена, не спасешь ли мужа? Или ты, муж, почему знаешь, не спасешь ли жены (15 и 16)? Конец же увещания еще более утверждает довод мой: каждый поступай так, как Бог ему определил (17). Кто же суть призванные? Без сомнения язычники, а не верующие. Если бы он говорил о тех, которые сделались христианами прежде женитьбы: тогда он позволил бы сим последним вступать в брак без разбора; но это было бы несообразно с последующими словами: Жена связана законом, доколе жив муж ее; если же муж ее умрет, свободна выйти, за кого хочет, только в Господе (39). На счет смысла сих слов нельзя кажется колебаться: чтоб отнять всякое сомнение и нерешимость, он не только сказал, что вдова, свободна выйти, за кого хочет, но во избежание всякого злоупотребления прибавил: только в Господе, то есть, во имя Господа, или лучше сказать свободна выйти за христианина и по христианскому обряду. Таким образом, сей святый Апостол, который желал, чтобы вдовы лучше оставались в безбрачии, и себя ставил им в пример, дозволил им вступать во второй брак, но не иначе, как в Господе: это одно условие, которое он возлагает на не хотящих хранить воздержания. Только в Господе, говорит он. Слово только придает великую силу закону, и делает его совершенно обязательным. Слово сие повелевает и убеждает, приказывает и увещевает, обязывает и угрожает. Мнение Апостола столь же ясно, как и строго; оно красноречиво по своей краткости, как и всякое божественное слово, требующее неотложного повиновения. Кто может постигнуть, сколько предстоит вере опасностей, предвиденных Апостолом от запрещенных им браков? Тут, во-первых, представляется осквернение плоти христианина от прикосновения с плотью неверующего. Но, скажет иной, между женатым неверующим, вступающим в христианство и между христианином неженатым, может ли быть такое различие, чтоб они остерегались тут осквернения, чтоб одному запрещалось вступать в брак с неверующею, а другому позволялось жить с женою, которую он уже имеет? С помощью Духа Святого ответствую на сие. Господь хочет, чтобы лучше брак не совершился, нежели чтоб он был расторгнут. Он запрещает развод, и позволяет его: кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует; и женившийся на разведенной прелюбодействует. (Мф. 19,9), хотя впрочем всегда одобряет воздержание. Таким образом, один обязывается оставаться с женою, хотя бы она была и идолопоклонница; а другому не дано свободы жениться на идолопоклоннице. Как Писание гласит, что язычники, удостоенные благодати Божией в то время как уже женаты, не только не оскверняются, пребывая в союзе с прежними женами, но еще могут и освящать их: то из сего явствует, что мужчины, которые освящены прежде брака, не могут освящать жен идолопоклонниц, на которых после женятся; ибо благодать Божия освящает единственно тех из них, которые вышли замуж прежде; чего же благодать не освящает, то нечисто, а что нечисто, то не может иметь никакого отношения к Святым, которых оно только оскверняет, и губит души их.

III.

Итак, христиане, женящиеся на женах идолопоклонницах, не могут изъяты быть от обвинения в блуде, и, как любодейцы, должны быть исключены от общения с верующими по слову Апостола, чтобы с таковыми даже не есть (1 Кор. 5,11).

Осмелимся ли мы представить на суд Господу подобные брачные договоры? Назовем ли законным брак, Им Самим запрещенный? Запрещенный союз не есть ли блуд? Думаете ли вы, что храм Божий не оскверняется столько же от идолопоклонника, как и от членов Христовых, совокупившихся с членами неверующей блудницы? Мы себе не принадлежим: мы куплены, и какою ценою? Ценою крови Господа нашего. Оскверняя плоть свою, мы оскверняем Его Самого: Бог достаточно изъявил нам волю Свою, запретив вступать в брак с чужою женою (Мф. 19,9), дабы не сделать нечистою плоти, принадлежащей Христу. Каждый добровольный грех есть грех смертный пред очами Божиими. Чем легче избежать его, тем преступнее им увлекаться.

Посмотрим теперь, какие еще опасности предвидел от сего Апостол не только для плоти, но и для духа. Кто может сомневаться, чтоб ежедневное обращение с неверующими не уменьшало постепенно в нас веры? Если злые беседы развращают добрые нравы (худые сообщества развращают добрые нравы 1 Кор 15,33): то чего не сделает искреннее обхождение и общение с неверующими? Всякая христианка должна стараться нравиться Богу. Как же ей работать двум господам, Богу и мужу своему, а особливо, когда сей последний язычник? Стараясь нравиться идолопоклонству, она должна соображаться с обычаями язычников; должна пещись о своей красоте, о своем уборе, о своем туалете; должна предаваться постыдным его ласкам, оскверняющим и самое брачное ложе. Сии столь мало сходствующие между собою супруги не станут возлагаемого природою на оба пола долга выполнять с тою умеренностью и благоприличием, как христиане, действующие со страхом Божиим.

IV.

Как мало подобный муж совместен с религиозными вашими обязанностями? В состоянии ли жена исполнять их, когда будет иметь под боком служителя диавола, который за долг себе поставит мешать сим обязанностям? Нужно ли явиться на стояние? Муж назначит в сие время свидание в бане. Придет ли день поста? Муж именно в сей день пригласит друзей на пиршество. Случится ли крестный ход в Церкви? Никогда столько забот и занятий не было в идолопоклонстве. Какой муж идолопоклонник дозволит жене беспрепятственно посещать братьев, обходить деревни, навещать бедных в хижинах? Какой муж захочет расстаться с женою ночью, чтоб она пришла молиться с братиею во время ночных бдений? Стерпит ли он, чтоб она проводила всю ночь в церкви в праздник воскресения Христова, и чтоб она являлась приобщаться святых тайн, которыми он пренебрегает и гнушается? Будет ли он смотреть равнодушно, что она ходит в темницы целовать оковы мучеников? И что скажет он, когда узнает, что жена его должна давать братьям лобзание мира, должна подносить воду для омытия ног верующих, разделять с ними хлеб и вино во время вечери, проводить время в созерцании и молитве? Если придет путешественник из Христиан: то какое гостеприимство будет он иметь в доме язычника? Когда надобно будет дать бедному хлеба: то не найдет ли жена неверующего житницу свою запертою?

V.

Но, скажет иной, есть и такие язычники, которые не только не беспокоят христиан, но их поддерживают и покровительствуют. Тем хуже. Язычникам не следовало бы и знать о наших добрых делах, который должны бы видеть одни только верующие. Худо для нас то, когда мы творим добрые дела под их покровительством. Покровительствующий знает, что мы делаем; если же мы скрываем сие от него на тот конец, чтоб он нам не покровительствовал: то мы его боимся. Бог, повелевая нам творить добро с тем, чтобы другие о том не знали, вместе с тем велит нам творить его и с тем, чтобы мы не покорялись язычникам. Стало быть, жена в том и другом случае будет грешить, хотя бы муж знал о том, или хотя бы она, признавая власть его над собою, скрывала от него свои религиозные занятия. Не бросайте сказано, жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас (Мф. 7,6). Жемчуга ваши суть добрые ваши дела: вот что надобно вам скрывать. Но чем более вы скрывать их будете, тем сильнейшее возбудите любопытство в язычниках. Можешь ли ты укрыться, когда крестишь постель или тело свое, или же когда плюешь на нечистые вещи? Если ты встанешь ночью, чтобы помолиться, не будет ли муж твой подозревать тебя в магии? Не заметит ли он, что ты как будто нечто втайне отведываешь прежде ужина? И когда узнает, что это не иное что, как хлеб: то что он в состоянии подумать на твой счет в своем невежестве? Не будет ли он жаловаться на все подобные тайны? Может быть, даже он подозревать тебя станет, что ты хочешь его отравить. Они поддерживают и покровительствуют! Да! Они покровительствуют на тот конец, чтобы потом попрать ногами, чтобы после насмеяться над женами, которых тайну хранят они для того только, чтобы пользоваться ею против них же, когда они будут иметь несчастие им не понравиться. Да! Они покровительствуют на тот конец, чтобы получить их приданое, одно уважительное обстоятельство, которое заставляет их забывать имя христианина, и побуждает их хранить молчание, доколе они не захотят овладеть богатством, предав жен своих суду или шпионам. Вот чему многие женщины не хотели верить, пока не познали того печальным и пагубным опытом: вот что вовлекло не одну христианку в отступничество.

VI.

Служительница Господня должна жить посреди богов ларов, присутствовать при праздниках и торжествах идолов, глотать дым ароматов в начале года и в первый день каждого месяца. Она выходит из дому дверьми, украшенными лаврами и светильниками, как бы выходила из вертепа разврата. Лежа беспрерывно за столом с мужем и с пирующими друзьями его, не прилепится ли она к их мнениям? Ей надобно будет служить нечестивым, тогда как она служила прежде одним только Святым. Не восчувствует ли она осуждения своего, служа таким образом тем, кого некогда должна будет судить сама? Слыша пение своего мужа, что она услышит? Да и сама она что станет петь перед ним? Вероятно какие-нибудь стихи из комедии, или в честь пьянству песню, выученную ею в питейном или игорном доме. Осмелится ли она произнести имя Бога, воззвать к Иисусу Христу? Куда денется пища духовная, укрепляющая веру тех супругов, которых досуги посвящаются благочестивому чтению, вообще ими делаемому? Подобные разномыслящие супруги станут ли благословлять друг друга во имя Божие? Нет! Для женщины в сем положении все бывает чуждо, враждебно, все подвергает ее осуждению, все стремится удалить ее от пути спасения.

VII.

Все сии несчастия могут случиться и с теми, которые находятся уже в замужестве, когда благодать Божия благоволит их привлечь к себе; но тогда она освящаются повелением Божиим не разлучаться с мужьями в надежде обратить их к вере. Если же Бог одобряет продолжение подобного союза: то не должны ли мы уповать, что в сем случае Сам Он не преминет покровительствовать жене, Ему повинующейся, и изымет ее из многих опасностей и гонений, происходящих почти неизбежно от столь скользкого положения? Жена, удостоившаяся добродетелями своими приобрести благодать Божию, вероятно внушит мужу идолопоклоннику столько уважения к себе, что не будет бояться найти в нем ни тирана, ни предателя. Он станет удивляться добрым ее делам, зная их по благородным ее поступкам. Он увидит, что она во многих отношениях достойнее его, и усиливающееся в нем почтение к ней, не укоснит может быть сделать его новообращенным. Но совсем противное происходит с тою женщиною, которая, зная существо дела, вступает в запрещенный брак. Что не нравится Богу, то оскорбляет Его: а что Его оскорбляет, то приносит только несчастия. Заметьте притом, что никто из язычников к христианам не бывает так немилостив, как самые порочные из них, потому что те, которые сколько-нибудь добродетельны и не совершенно к нам враждебны, скоро обращаются к вере. Вот лучший предлог к убеждению, что союз с язычником не может быть счастливым: диавол его одобряет, а Бог запрещает.

VIII.

Если мы не уважаем премудрости Божией: то обратимся, по крайней мере, к человеческому благоразумию. Господа, соблюдающие у себя строгое благочиние, дозволят ли рабам своим жениться на посторонних? Они воспрепятствуют тому для того, чтоб они или не развратились, или не оставили своих обязанностей, или не ввели в господский дом чужих людей. Не свяжет ли так сказать сильнее их уз тот господин, который заметит, что они продолжают учащать посторонних вопреки его запрещению? Неужели же земное благочиние превозмогать будет над небесными повелениями? Жена идолопоклонница, выходя замуж за постороннего, становится его рабою; но христианка, вступающая в брак с неверующим, делается служительницею диавола. Как может она остаться христианкою? Как ей не сознаться, что подобный брак запрещен Апостолом? Чему приписать сие безумие, как не слабости веры, всегда готовой уступить похотям мирских радостей? Чаще всего случалось это с благородными и богатыми женщинами, потому что им нужен пышный дом, служащий вывескою их честолюбия. Все сии суеты не сообразны с духом Христовым. В Церкви нашей немного богатых, а если и есть, то не все женаты или замужем. Что же остается делать сим честолюбивым женам? Надобно, чтобы они непременно умолили диавола дать им такого мужа, который бы снабдил их великолепными мебелями, мулами и множеством рабынь для завивки их волос; ибо христианин, даже и богатый вероятно не поддается на все такие странности. Итак я прошу тебя обратить особое внимание на то, как поступают многие жены идолопоклонницы, которые большею частью, будучи благородны и богаты, соединяются иногда с людьми бедными и низкого происхождения, дабы тем удобнее услаждаться плодами своего сладострастия.

Иные выходят замуж даже за своих отпущенников или рабов, хотя и самые язычники считают это постыдным делом. Впрочем, христианке ли обижаться и оскорбляться тем, что вступает она в брак с человеком без состояния, который может обогатить ее своею бедностью? Если царствие Божие не принадлежит богатым: то бедные неминуемо должны иметь его своим уделом. Какое же лучшее приданое, какое большее богатство, как не вечное блаженство? Посему христианка должна считать себя счастливою, когда призвана будет равною в сем мире тому, кому в будущем может быть недостойна будет и служить.

IX.

Как можно спрашивать, богаты ли тот или та, которых сам Бог взялся наделить имуществом? Как описать счастье брака, советуемого церковью, освящаемого ее молитвами, напитываемого ангелами на небесах, благословляемого Богом-Отцом? Известно, что дети Божии не женятся без согласия отца своего. Как же приятны должны быть узы, соединяющие два сердца, в одной надежде, в одной вере, в одном законе! Они как дети одного отца, как рабы одного Господа: нет между ними никакого раздора или раскола ни в душе, ни в теле. Они два в единой плоти: где плоть едина, там и душа едина. Они вместе молятся, вместе припадают на колени, вместе постятся; взаимно ободряют и руководят друг другом. Они равны в церкви и в общении с Богом, равно делят пост и обилие, ничего один от другого скрытно не имеют, не в тягость друг другу, каждый из них может свободно посещать больных и помогать нищим. Нет им стеснения творить милостыню, нет опасности присутствовать при совершении святых таинств, нет препятствий к исполнению ежедневных обязанностей, нет укрывательности в тайне креститься и произносить тихомолком молитвы. Они вместе поют псалмы и гимны, стараясь друг друга превзойти в хваления Бога своего. Иисуса Христа радуется, видя такое их домоводство, посылает мир Свой на дом сей, и обитает в нем вместе с ними: а где Он находится, туда не может войти дух злобы. Вот чему поучает нас Апостол. Подумай обо всем сем основательно: это послужит тебе достаточною помехою, чтобы не следовать во всем случает примеру известным женщинам. Верующему не позволяется собственно вступать во второй брак; если же бы и позволено им то было: то они не должны на сие решаться для собственной своей выгоды.