Сибирская православная газета
Главная страницаДокументыЗакон БожийЗдоровьеИконы ИсторияКультураЛитератураМиссионерствоМолитвыХрамы Святые угодникиРецепты АвторыПраздники и посты Проблемы насущныеОбразование Разное  Карта сайта
  • Гоголь
  • Иван Шмелев "Лето Господне". Замысел и воплощение
  • Духовная трагедия Михаила Юрьевича Лермонтова
  • О Пушкине
  • М.М.Дунаев : анализ романа М.Булгакова "Мастер и Маргарита"
  • В.Никифоров-Волгин "Черный пожар"
  • В.Никифоров-Волгин Черный пожар

         В стороне от большой дороги, под ракитами, сидят у костра старик Панкратий и безногий парень Семен Кряжов, бывший красноармеец. Шли они из глухой далекой деревни в город на заработки. В пути ночь застигла. Решили заночевать на вольном воздухе, под звездами, среди трав и тишины. Старик чинит стоптанный лапоть. Кряжов выгреб в сторону горячих углей, печет на них наворованную у крестьян картошку и мурлычет под нос китайскую песню, заученную со слов китайца-однополчанина. Панкратий прислушивается к диковинным напевам и ухмыляется:
    - Ишь ты, китаец! Как это, Сенька, язык у тебя на сторону не своротит? Чин-я-бон-изъян-чай-глянь... хе-хе! Занятно, бодай тебя муха, лягай тя комар! По-китайски, Сень, выучиться - все одно что блоху подковать! А тебя вот умудрил Господь! Кряжов так увлекся китайскими песнями, что даже не заметил, как задымилась и тонкими язычками запылала деревянная нога.
    - Культяпку-то не сожги! Михлюндия! Рас-пелся! - вскрикнул старик, задувая пламя.
    - Не беда! Цела будет. Она у меня дубовая. Никакая стихия не берет. Дай-ка лучше курнуть!B - Да нету у меня табачишка. Весь скончался. Беда с куревом!
    - Врешь, поди?
    - Истинный Христос, ни одной згинки! Вынули из золы картошку и бережно ели. Старик приговаривал:
    - Хороший провиант картошка!
    - Особливо когда она ворованная. Скус тогда в ей особенный!
         Шумят ракиты тихо и дремотно. Старик смотрит на Кряжова, и лицо его затуманивается. Задумчиво постучал пальцами по его деревянной культяпке и спросил:
    - Не вольготно тебе без ноги-то? Парень ты молодой, дюжий, а вот с культяпкой - пропащий.
    - Да, рад бы взметнуться турманом быстрокрылым, да нет, отец, тю-тю!
    - Эх, паря, много за это безлетье народушка сгибло! Не поверишь, Сеня, а я это безлетье давно ожидал!
    - Как ожидал? - удивился Кряжов, перестав есть.
    - Откровение было. Задолго до войны... В канун Ильи-пророка видел я сон. Как будто бы, Сеня, вышел я на крыльцо - хотел поглядеть на зарю. какая, мол, завтра погода будет. И - дивное дело: стоит на земле такая тишь, что даже листочки и травки не колышутся. Насупротив избы моей - Волга. Взглянул на нее, и боязно стало. Стоит она как студень - не текст, не дышит и волной не играет. Взглянул на березы - оторопь взяла - что не живые: ветки опущены и ушки их не трепыхаются. Замерли. На траву поглядел. Господи, и трава-то что мертвая!.. И вдруг, нерасстанный ты мой, шум слышу, стра-а-шенный! Где, думаю? Поднял это голову, батюшки! Захолонул весь. Висит в небе, как бы на ниточке, солнце, черное-пречерное, а вокруг его пламень, и тоже черный. Так и полыхает, так и полыхает, как холст на ветру. Царица Небесная Запрестольная, думаю, да ведь это пожар на солнце!.. Тут откуда-то собачонка явись! Взвизгнула и к ногам моим кинулась. Проснулся я и сказал в сердце своем: не к добру этот черный пожар!
    - Много, дед, крови пролито, - отозвался Кряжов, - особливо своей, русской! Как вспомню нашу гражданскую войну, так сейчас же кровью кругом запахнет! Да, большой грех на свою душу приняли, что пошли брат на брата... Ты вот послушай, что расскажу тебе.
    - Дело на юге было. Белые отступили. Остановились мы на хуторе. Выпало мне ночью караул нести. Ладно. Стою это я на карауле. И слышу это я среди тишины стон... Тонкий да жалобный... Не чудится ли? Нет. Слова явственно слышу: братцы, помогите!.. Пошел я. Гляжу-человек лежит. Свой брат - военный. Раненый. А на плечах погоны золотые... Белый, значит. С лица испитой да хвилый. Совсем вьюноша...
    - Кто здесь? - спрашивает.
    - Я, говорю, браток... то есть... - хотел я еще что-то сказать ему, не нашелся. - От своих отстал, браток? - спрашиваю. Поднял я его. Дал водицы из фляжки попить. Рану перевязал. В ногу был ранен.
    - Покурить не хочешь ли? Дрогнул от радости:
    - Дай, друг!
         Сидим и покуриваем. И забыл я, что около врага-золотопогонника сижу. Увидели бы наши... было бы!..
    - Откуда, земляк? - спрашивает меня.
    - Тверской,-говорю.
    - А я московский.
    - В каком полку? - опять спрашивает.
    - В красноармейцах я, - отвечаю. Изумился белый. Испугался до озноба. Руки ко мне протянул - словно оборониться хочет.
    - Не бойся, браток, - говорю ему. - Не трону я тебя. Мы ведь братишки. Землячки, одно слово. Сказал это я и заплакал. Глядя на меня, заплакал и белый. Так плакали, так плакали, что сердцу больно стало.
    - Ну, полно, - говорю, - братишка, плакать... А надо тебе отсюда до рассвета убираться-а то увидят. Дай-тесь помогу тебе!.. Взвалил я его на плечи и понес к лесу. Выбрались. Вдали огни горели.
    - Белые... ваши там! - говорю ему. - Ползи теперь, браток. Никто тебя не обидит... На расстанье поцеловались.
    - Ишь ты, ласковый какой! - промолвил дед и протянул Кряжову кисет с табаком.